Никита Третьяков: «Прекращать СВО прямо сейчас – это означает сдаться»

Мы продолжаем беседу с журналистом и воином Никитой Третьяковым, выполняющим сейчас задачи в рамках СВО. И сегодня в интервью мы затронем темы, особенно близкие нашему гостю, так как он получил именно историческое образование. 

Никита Третьяков / ВН

История во всем мире давно уже стала объектом и инструментом манипуляций. Но, помимо официозных и пропагандистских трактовок тех или иных событий, есть куда более устойчивая гуманитарная интерпретация – историческая память народа. Кстати, жители России всегда славились тем, что знают этот нешкольный предмет на пятерку. И, к сожалению, в последние годы некоторые патриотические спикеры и простые граждане с грустью сравнивают наше настоящее с перипетиями начала XX века. 

«ВН»: – Никита, вы как историк согласны с теми параллелями, которые проводят многие? А именно параллели с ситуацией, которая сложилась к концу Первой мировой войны в России и мире.

– Я не большой знаток именно этого периода. Но параллели напрашиваются. Безусловно, они есть. Тут надо сказать, что с современным уровнем поиска и объемом данных можно всегда найти примерно одинаковое количество одинаково убедительных параллелей, доказывающих какой-нибудь тезис о схожести той или иной ситуации в истории. А можно найти и столько же аргументов о том, что ситуация кардинальным образом иная. 

Николай II принимает доклад командира новой подводной лодки «Дельфин» на Балтийском суд.заводе / Википедия

В этом смысле только некий интуитивный метод может подсказать правильную интерпретацию ситуации. Никакой научности, конечно же, в этих параллелях нет и быть не может.

Что касается ощущений. На мой взгляд, ключевым фактором неуспеха Российской империи в Русско-японской и Первой мировой войнах явилась неспособность выстроить диалог власти с народом. Даже не то чтобы напрямую, но и через посредничество обслуживающей власть прослойки думающих людей, пишущих людей. То есть интеллигенции в самом широком смысле. 

Будучи неспособной убедить даже людей, которые ее непосредственно обслуживают, в рациональности, разумности и целесообразности своих действий, власть таким образом не запускает ту цепную реакцию, за счет которой эти пишущие и думающие люди, находящиеся вокруг власти, смогли бы спроецировать это видение, этот импульс на широкие массы народа. И народ, не получив этого видения, этого импульса – и при этом испытывая, как это бывает во все времена, максимальный гнёт негативных последствий любого кризиса, – постепенно дрейфует от поддержки власти к ее неприятию. 

Никита Третьяков / ВН

И потом, когда происходит что-то неожиданное в верхах, к чему народ не имеет зачастую прямого отношения, реакция народа оказывается соответствующей. Либо это флегматичное принятие новой власти. Либо это может быть даже облегчение от того, что что-то старое и опостылевшее меняется на что-то новое и, возможно, даже многообещающее.

«ВН»: – Да и не до политики народу в такие моменты?

– Большинство, конечно, всегда просто занимается своим выживанием. А в кризис всегда выживать становится труднее. И здесь, конечно, названные параллели я считаю вполне подходящими. Но я не считаю, что ситуация уже вошла в фазу бесповоротности и катастрофического обрушения.

Я себя не разделяю с народом. И скажу, что мы все, как мне видится, страшно не хотим сваливаться в катастрофу. Мы не хотим повторения 90-х годов, повторения совершенно ужасающей социальной неустроенности, хаоса, разгула преступности, голода и так далее.

Августовский путч 1991. Фото: EPA/ TASS

Мы так сильно этого не хотим, что готовы очень на многое – даже при том условии, что есть существенное несовпадение с властью по части политического курса. Это подтверждается раз за разом в течение всего начала XXI века в российской политике. Но, к сожалению, власть раз за разом пренебрегает этим обстоятельством, пытаясь не рекрутировать эту народную энергию себе на пользу, а просто выдоить из народа больше и больше. К чему это приведет? Покажет только завтрашний день.

«ВН»: – А как вы относитесь к словам некоторых людей, что 90-е уже как будто наступают и так? А вот, мол, если еще десять лет так будет…

– Предлагаю рассмотреть этот вопрос через метафору. А потом вернемся к предметному обсуждению. Так вот. Немножко странно начинать морское сражение на гражданском корабле, на палубу которого установлено несколько маленьких пушечек-кулеврин.

Можно долго рассуждать о том, зачем это делать и надо ли вообще. Но когда ты уже это сделал, поднимать белый флаг – это значит сдаваться на милость победителю.

Владимир Путин и Валерий Герасимов / Википедия

Большая иллюзия – считать, что у нашей страны сейчас есть возможность замириться и при этом сохранить какие-то наши условия. 

Я уверен, что если враг поймёт, что мы готовы замириться на любых условиях, то эти «любые условия» будут выдвинуты такие, которые загонят нашу страну (экономически и политически) в еще более глубокий кризис, неминуемо ведущий к разрушению.

Это будет еще труднее, чем та пересборка под гнетом ведущейся войны, о которой я и многие-многие другие говорим вот уже много лет.

«ВН»: То есть выбора-то и нет?

– Мы уже ввязались в это сражение. И мы обнаружили, что наш корабль не так хорошо подготовлен к этому сражению, как нам казалось. И выбора ровно два: либо поднимаем белый флаг и надеемся, что нас пощадят (на что шансов нет), либо прямо в середине сражения думаем, как мы можем этот корабль перестроить. 

Никита Третьяков / ВН

Как бы это ни было абсурдно, анекдотично или трагично, нужно думать, как перестроить этот корабль так, чтобы он смог это сражение продолжать дольше, чем это будет удобно и выгодно врагу. Ну или же более эффективно, чем это удобно и выгодно врагу. Или, например, идти на таран, если мы поймем, что это для врага неприемлемо и что это может его склонить к чему-то приемлемому для нас. 

Прекращать прямо сейчас – это означает сдаться. А сдаться – означает принять любые навязываемые условия. Это приведёт к гарантированному краху. Потому что мы уже знаем (я надеюсь, все это увидели и усвоили), что наши стратегические противники за океаном и наши совершенно конкретные, сиюминутные противники в Киеве не хотят видеть нас как государство и как исторический субъект на карте мира. 

Новый командующий ВСУ прямо говорит, что «русский народ не имеет права на существование». С этими людьми, что ли, замиряться? От этих людей выслушивать условия, на которых они будут готовы с нами замириться, то есть которые они готовы нам навязать? Это, на мой взгляд, – очевидный путь к поражению и дальнейшему исчезновению.

Франция. Париж. Президент Франции Эмманюэль Макрон (в центре), избранный президент США Дональд Трамп (слева) и президент Украины Владимир Зеленский (справа) во время встречи в Елисейском дворце перед церемонией открытия собора Нотр-Дам. Фото: AP/TASS

«ВН»: – Скоро выборы в Госдуму. А что позволяет вам считать, что сегодняшний обыватель стал трезвее и умнее, чем в 90-е? Ведь в 90-е это были люди, выросшие на пионерии, на хороших песнях, фильмах. А сегодня обыватели – это люди, выросшие на «Доме-2».

– Надо принять во внимание, что у нас довольно взрослое население в стране. Если мне память не изменяет, у нас медианный возраст – 40 лет. Медианный – это значит, что 50% находится над этой чертой и 50% под этой чертой.

Что это означает? Это означает, что больше половины граждан России, которые старше сорока, все так или иначе прошли через опыт девяностых. Кто-то маленькими детьми – но они всё равно видели те трудности, с которыми сталкивались их родители. Другие – уже подростками или и вовсе взрослыми, состоявшимися людьми. 

Мы понимаем, что в этой половине, которая старше сорока, почти все голосующие. А в той половине, которая младше сорока, далеко не все голосующие. Это если говорить про электорат. 

Россия. Москва. Вид на здание Государственной Думы РФ. Фото: Сергей Карпухин/ТАСС

У всех, кто старше сорока, в своем собственном опыте есть кризис, есть наблюдение своего социального окружения. Для описания этого опыта «неблагополучие» – это очень мягкое слово. Ведь есть огромное число людей, которые так и не устроились и закончили свою жизнь либо на социальном дне, либо стали жертвами той или иной зависимости. Наркозависимости, алкозависимости. Также они могли быть либо жертвами преступности, либо ее участниками. И стали жертвами тех или иных столкновений или были осуждены – и опять же оказались на социальном дне либо в местах лишения свободы или после них также не смогли найти место в обществе.

Это всё не является мифом. Это всё есть в непосредственном опыте многих людей. И это качество принципиально отличает наш современный народ и наш современный электорат от того народа, который допустил победу контрреволюции в России в 1991 году.

Потому что у тех людей (несмотря на те ценности, на которых они росли, и несмотря на те книжки, которые они читали или должны были читать в школе) подобной социальной катастрофы в их личном опыте и даже в опыте их родителей не было.

Советские солдаты в Борнхольме. Фотограф: В. Хансен / Википедия

Понятно, что у тех людей и их родителей в опыте была Великая Отечественная война. Их родители ещё это помнили. Но если мы говорим о тех людях, которым было 35–40 лет в 1991 году, то они всю свою жизнь прожили в достаточно стабильном, относительно изобильном мире. И я думаю, что большинство из них представить себе глубины катастрофы просто не могли.

Им казалось: что ни делай, некая базовая стабильность, некое базовое функционирование социальных структур государства останется всегда незыблемым, потому что иначе быть не может. 

Именно в этой связи развал Советского Союза и победа контрреволюции в России были построены не как свержение власти силовым методом, а как изменение и разрушение принципиальных опор советского государства его же лидерами. Таким образом, это как бы санкционировало поддержку этих изменений теми людьми, которые были воспитаны в духе поддержки руководства страны. В этом не было противоречий. В этом и был как бы главный трюк или один из главных трюков всего этого процесса. 

Председатель ВС РСФСР Борис Ельцин (в центре) возле участка для голосования во время Всесоюзного референдума о сохранении СССР. Москва, 17 марта 1991 / Википедия

Сейчас же мы имеем дело с принципиально иными процессами. И именно поэтому особую опасность несет нынешняя ситуация. Если произойдет какая-то провокация, то страшно утомлённый всеми этими процессами народ, думающий в основном о выживании, уже не среагирует и не встанет на защиту власти.

Я не говорю, что это может произойти прямо сейчас. Я, напротив, считаю, что еще не всё потеряно. И еще не поздно начать выстраивать диалог между народом и властью. Время еще не окончательно ушло. Оно вот-вот, наверное, уйдет. В пределах обозримой перспективы. Я думаю, что никто не может сказать – это месяцы или это пять-шесть лет. Но время очевидным образом истекает. А делать что-то надо.

Власть у нас сейчас такая, какая она есть. И она, с одной стороны, не может в моменте стать другой и переродиться в свою противоположность. А с другой стороны, она находится в жесткой борьбе за свое выживание. Со всеми врагами.

И речь идет о том, что либо она адаптируется, а адаптация автоматически означает изменение. Либо она в этой борьбе погибнет. 

Зал Гостиного двора во время обращения Владимира Путина / Википедия

Адаптация власти для нашего народа может быть связана с меньшими последствиями. А крушение власти, скорее всего, никак без катастрофы для населения не обойдется. Вот о чём речь. 

Как именно будет происходить эта адаптация власти и будет ли она происходить? Осталась ли ещё у власти эта вот способность к адаптации, к изменению? Это большой дискуссионный вопрос.

«ВН»: – Теперь мы не коммунисты. У нас совершенно нет какой-то идеологической базы общения власти с народом. А на чем же должно базироваться такое общение?

– Как будет находиться этот язык для общения с народом? Будет ли он находиться? Не знаю. Но я уверен, что общение с народом и использование через это общение большой народной энергии является единственной шансом для нынешней власти выйти из этого кризиса, сохранившись при этом. И без капитуляции. 

В. Путин. Фото: Сергей Фадеичев/ТАСС

Капитуляция в моменте эту нашу власть сохранит, да, этим и заманчиво для них замирение. Но она будет поставлена в очень жесткие условия, которые фактически будут придуманным где-то за океаном треком к точно такому же катастрофическому падению, к которому привело бы прямое военное поражение.