О СМЫСЛЕ ФИЛОСОФСКОГО ВОПРОШАНИЯ И БУДУЩЕМ РУССКОЙ ФИЛОСОФИИ

— Владимир Владимирович, здравствуйте! Наша с Вами беседа приурочена к 20-летию выхода Вашей книги «Псалтырь русского философа». И перво-наперво, конечно же, хотелось бы Вас поздравить с таким юбилеем! Есть общепринятое мнение, что для современной русской философии это знаковый текст, поэтому нашу беседу хотелось бы построить не только на обсуждении самой Вашей книги, но вокруг нее, поговорить о других важных для современной русской философии темах. Таких тем сегодня действительно много, у нас, кажется, настала поистине философская эпоха.  Это и война, которая нуждается в философской интерпретации, это и вопрос о будущем нашей академической философской науки (здесь вспоминается очередной скандал с Институтом философии Российской академии наук, связанный не только с антигосударственными высказываниями сотрудников института, но и с финансовыми махинациями). Обо всем этом хотелось бы с Вами поговорить. Но первый вопрос, конечно, о самой книге. Расскажите, пожалуйста, как у Вас, у человека университетского, доктора наук и серьезного ученого, родилась затея написать такой текст? Откуда взялось такое название?

Фото: YouTube

Владимир Варава: Здравствуйте. Действительно, были достаточно сильные и как правило одобрительные оценки книги «Псалтырь русского философа», в том числе и среди академических коллег. Кто-то сравнивал с Ангелусом Силезиусом, кто-то говорил, что она одна отменяет массу философской писанины, а кто-то (это из богословов) хотел, что бы автора сожгли за дерзость (но это скорее в шутку). В православной среде в целом был позитивный отклик, хотя,видя название, думают, что это переложение псалмов, очередной новый перевод. Традиция-то здесь давняя и почтенная: Симеон Полоцкий, В. Тредиаковский, А. Сумароков… вплоть до С. Аверинцева.

Но содержательной связи с этой традиций нет. Псалмы царя Давида для меня вдохновляющий образ, пример того, как можно говорить с Богом на человеческом языке, в любое время. А в переводе на философский язык, вновь и вновь ставить вечные безответные вопросы, мучащие человеческий дух, но вне которых человека и нет. И оказывается, что эти вопросы есть наиболее русские философские вопросы.

Сама форма этого произведения ни для меня лично, ни для традиций русской философской культуры не является посторонней, скорее наоборот. Органичной для отечественной философии, которую я определяю как метафизику национального бытия, является нетрактатная, то есть ненаучная форма выражения. Для вербальной философии – это проза, поэзия, эссеистика, литературная критика, публицистика и даже журналистика (пример В. Розанова). Есть еще и огромный невербальный пласт русской философии – «умозрение в красках» (иконопись), философия поступка (юродство), мелос как логос (музыка), духовная практика исихазма, кинематограф, даже русский рок и т.д. Так что академическая традиция – это скорее побочная ветвь (или незаконнорожденная дочь) на могучем древе отечественного любомудрия, уходящая корнями в таинственную глубь древнерусской книжности.

— А откуда такое название – «Псалтырь…»? Кажется, именно название многих из церковной среды может ввести в заблуждение.

Владимир Варава: Что касается названия… Сейчас уже даже не помню, оно пришло моментально, специально я его не выдумывал, это было как откровение, прозрение. Зато очень хорошо помню обстоятельства написания. Они имеют сильный мистический окрас, поэтому и врезались в память. Был февраль, я откуда-то возвращался домой среди бела дня. И вдруг – сильнейшая метель. Как будто все русские метели сошлись воедино, чтобы похитить меня, не дать добраться домой.Настолько сильная и страшная, что я буквально затерялся в своем районе – в том районе, в котором я прожил много лет. Все казалось абсолютно потусторонним, белое марево поглощало все вокруг, смывая знакомые черты с домов, улиц… В один миг стало по-настоящему страшно, что я не дойду до дома, погибну около своего порога. И где? В городе, днем!.. Невероятно. И в какой-то момент ужас пронзил меня, и я воскликнул: «Господи, где я!»

Разумеется, я попал домой, правда весь ошарашенный, но с того момента в течение месяца, а это была ранняя весна, во мне рефреном нескончаемого восторга забилась эта струя вопрошания. Вдохновение не прекращалось. Я писал, писал, писал, вернее записывал услышанное день и ночь, отложив все дела. Пока все это не прекратилось так же неожиданно, как и началось. Написав последний, 186-псалом, я больше не написал ни одного, только обрабатывал. Это был чудный, ни на что не похожий месяц духовно-творческой жизни.

— Были на книгу отзывы от Ваших коллег из академической среды?

Владимир Варава: Если говорить о персональных откликах, то можно отметить очень емкий и пронзительный отзыв Федора Ивановича Гиренка, опубликованный в издании 2019 года. В нем очень лестное для меня сравнение с близким мне Андреем Платоновым, открывшим определенный способ работы со словом. И там же глубокое лирико-философское размышление поэтессы Марины Кудимовой. Весьма отрадно и показательно, что и младшее поколение очень живо отозвалось на книгу. Тогда это был молодой философ, мой аспирант Андрей Коробов-Латынцев, сейчас уже самостоятельный автор. Он создал группу в соцсетях, организовывал мероприятия. Я запомнил одну студентку с заплаканным лицом в университетском коридоре, у которой в руках был синий переплет моей книжки.

Но признание моего учителя Владимира Петровича Фетисова, конечно, для меня особо значимо. Он, будучи требовательным, взыскательным и честным относительно философской работы, да и по отношению к людям сразу же выразил настоящую радость от того, что получилось нечто действительно стоящее. Свои мысли он написал в предисловии к первому изданию.

— Стало быть, академическая среда достаточно живо среагировала на книгу. Вот как раз об этой нашей академической философии я и хотел задать следующий вопрос.Современная академическая философия в России вообще располагает к собственно философскому творчеству? Я имею в виду не написание статей и монографий по избранной теме, а именно создание философских произведений. Немного поясню для наших читателей. Ведь можно же изучать или рассматривать, допустим, проблему свободы на примере, скажем, Аврелия Августина или Бердяева, а можно мыслить и говорить о свободе от собственного лица. Первое – удел историков философии, вторым же занимаются сами философы. Вы согласны с таким взглядом? И если да, то существует ли сегодня в России собственно философское творчество? Не история философии, а именно сама философия? И если да, то где ее искать?

Владимир Варава: Собственное философское творчество в академической среде практически невозможно. Эта среда выталкивает любую оригинальную мысль, сразу же обвиняя ее в «ненаучности», «публицистичности». Стоит появиться яркой талантливой диссертации, ее упрекнут во всех смертных «ненаучных» грехах. В действительности в академической среде, особенно современной, господствует не наука, а наукообразие – та язва, которая под видом несоответствия научным стандартам выталкивает всякое самостоятельное мышление, оригинальное философское творчество, тем более, ориентированное на русскую традицию. Поэтому, увы, серость, преобладает там.Еще Ницше говорил, что философ и профессор философии понятия несовместимые.

Хотя, безусловно, такие совпадения бывают, они были и до революции, и в советский период, есть они и сегодня. Здесь также сказывается сам дисциплинарный статус академической философии, которая формировалась в России с XVIII исключительно как учебная дисциплина под влиянием западных, преимущественно немецких программ. Сам Ломоносов, который ратовал за создание национальной науки, в философии был учеником авторитетного немца Христиана Вольфа со всеми вытекающими последствиями. Так что академическая среда – это не лучшее место для свободного и ответственного философского творчества.

К тому же, если на Западе традиции университетской философии имеют многовековую историю, и там более-менее понятно, что это за философия, чем она занимается, какие функции выполняет, каковы ее взаимоотношения с государством, церковью, обществом, то в России неожиданно появившаяся в университете философия так и не может найти себе свое значимое и достойное место. Так и непонятно, чем занимаются эти философы и за что они получают деньги. И это приводит к конфликтным ситуациям, как в XIX веке, когда Министр народного просвещения Российской империи, известный духовный писатель и мыслитель консервативного толка князь Платон Александрович Ширинский-Шихматов произнес известную фразу: «Польза философии не доказана, а вред от нее возможен». Это было сказано в 1848 году, и с тех пор она стала для либералов основанием вынесения однозначного вердикта о подавлении философии в России со стороны государства.

Но никакого подавления, тем более разгрома философии не было. Было упразднено преподавание философии светскими профессорами и возложено чтение логики и опытной психологии на профессоров богословия. Светские были проводниками западнических идей, противных духу русской культуры и бесплодных в философском смысле. Не грех их было упразднить. К тому же, 50-е гг.– это время «разгрома» философии в университете и вместе с тем время становления мощнейшего философского творчества Достоевского и Толстого, которое стало одной из вершин мировой философии, на которую ориентировались и ориентируются все наиболее значимые философы.  А кто ориентируется на университетскую философию?…

Подлинное философское творчество в современной (постсоветской) России несомненно есть. Не история философии, но собственное творчество. Есть оно и в академической сфере (философы часто вынуждены преподавать, существовать-то нужно). Я не хотел бы называть имена живущих современников, поскольку здесь неизбежны упреки в личных симпатиях и вкусовых предпочтениях. Из ушедших – мой учитель Владимир Петрович Фетисов, Светлана Григорьевна Семенова и ее супруг Георгий Гачев, Юрий Мамлеев, Александр Сергеевич Панарин, Михаил Семенович Уваров, Татьяна Горичева… Далеко не все, конечно.

— «Псалтырь русского философа» – книга философских вопрошаний. Причем очень смелых, ведь адресованы они самому Богу.  Помимо всех прочих тем, в книге часто возникает тема судьбы нашей России, русского народа. Естественно, для русской философской мысли это традиционная тема: Россия и русская идея как философская проблема. Как отмечал Юрий Мамлеев, такого больше нигде нет. Нет такого, чтобы англичане или американцы вопрошали об английской или американской идее, подобно тому, как мы, русские, спрашиваем о нашей русской идее. Сейчас мы ведем войну, которая, как отмечают многие авторитетные люди, является началом мирового конфликта. Такой конфликт, конечно же, должен быть осмыслен, истолкован со стороны отечественной философии. Скажите, существуют ли в наше время такие философские интерпретации?

Владимир Варава: Гоголь говорил: «Поблагодарите Бога прежде всего за то, что вы русский». В этом большой смысл. Не случайно, что тема судьбы России, русского народа, русская идея – традиционно в центре нашей философской мысли. А многие ли народы ставят вопрос о смысле своего существования? В истории было много описаний того, «как» существуют народы, каковы механизмы, принципы в основе их бытия. Но вопрос «зачем» они существуют не ставился. Он впервые поставлен в России. Это русская идея.

Вне очевидных стратегий «выживания и развития», которые есть у каждого, русская идея – это вопрос о метафизическом смысле национального бытия. Выживание не может быть смыслом, это близлежащая цель, при достижении которой возникает вопрос о смысле.Вот в России такой вопрос возник, у других нет. И это уникально.Например, есть ли европейская идея? Ценности были когда-то, но идеи, то есть смысла, не было. Ценности – это национальные приоритеты, но с точки зрения метафизики они имеют мало цены. Тоже самое в Америке, в Китае, Индии, Африке… везде только ценности и стратегия выживания, а смысла нет.

Не зачем, а для чего, в чем смысл, каково предназначение? Так вопрос не ставил никто. Но это высший человеческий вопрос, до которого может дозреть народ. В России это произошло, и ее бытие в истории – это ее история потерь и обретений смысла. И это очень высокий уровень национального философского самосознания, который проявил себя с самых первых проблесков русского бытия – со «Слова о законе и благодати» митрополита Илариона.

Россия постоянно воюет, но не потому, что любит воевать, а потому что на нее все время нападают. И нужно сказать, что наши враги зарятся не только на наши земли, ресурсы, природные богатства. Они ненавидят нас за нашу русскую идею, за наш народный дух, который так непонятен им, который мешает им жить, жить мелко, низко, недостойно человека. Россия как немой укор совести, потому что на ее щите всегда только Правда. И это не просто слова. Это суть.

И конечно, за всю историю нашего бытия в русской мысли сформировалась своя национальная философия войны и победы. Это огромный пласт, идущий от «Слова о полку Игореве» до ярчайших представителей философской мысли – Ф. Достоевского, К. Леонтьева, В. Соловьева, Н. Бердяева, И. Ильина, С. Булгакова, В. Розанова и др.

Сегодняшняя война особая. По многим показателям кажется, что это последняя схватка сил света и тьмы, справедливости и подлости в мировой истории. И Россия в центре событий. Это конфликт не только политический, но историософский, духовный, в нем борьба за последние истины о человеке. Нужно сказать, что в отличие от Первой мировой войны, когда все значимые русские философы заняли активную патриотическую позицию, создав целую философскую литературу о войне, современное российское философское общество повело себя крайне недостойно. Недостойно гражданина, человека, философа. А ведь это самое время для философии. Не только осмысление, но отрицание и порицания, сплошные антигосударственные высказывания были слышны с их стороны.

Отдельные философы, конечно, стремятся осмыслить эти грандиозные эпохальные события, но это совершено несравнимо с тем, что было в Первую мировую. Из серьезных системных мероприятий я знаю лишь одно. Это Философский Собор «Великое русское исправление имен», которые организовал и проводит Андрей Коробов-Латынцев совместно с питерской культурной площадкой «Солнце Севера», которой руководит Николай Арутюнов. Проведено уже много заседаний с большим количеством участников, выходят сборники, книги. Думаю, это и есть главное событие в современном философском осмыслении войны.

— Вы отмечаете в своих книгах и статьях, что в России философия литературна, а литература философична. Пути русской философии не похожи на пути западной мысли. Некоторые исследователи отмечают, что в России академическая философия всегда была подражательна, а подлинно философская мысль выражала себя в философии вольной, неакадемической или, так сказать, еретической. Однако в советской время это несколько поменялось, философия стала государственным делом, и был создан целый институт философии, который выполнял задачи идеологического плана. Затем Союз распался, а институт философии остался. И с этим институтом связано несколько крупных скандалов: нескольких его сотрудников признали иноагентами (причем один из них сейчас в Европе ведет явную антигосударственную деятельность против России), иные сотрудники института публично поддержали украинских террористов и до, и во время СВО, в 23-ем году Институт показательно уволил Анатолия Черняева, единственного сотрудника института, который активно поддержал СВО. Теперь вот очередной скандал вокруг ИФ РАН, связанный с финансовыми махинациями. Как философ и как ученый, скажите, чтобы Вы об этом думаете? Как вообще можно оценить деятельность такой организации, как ИФ РАН?

Владимир Варава: Литература – это подлинная стихия русской философии, наиболее адекватная среда, где можно высказать то, что в других формах практически невозможно. Близость литературы и философии не означает подмену философии литературой. Это кровная, почти мистическая близость литературы и философии восходит и к образу Константина-Кирилла Философа, и к византийскому гуманитарному синтезу филологии, философии и богословия, который был усвоен древнерусской книжностью. Это триединство есть особенность русской философской культуры, в которой свершалось и будет свершаться самое значительное.

И как я уже говорил, появившаяся лишь в XVIII веке университетская философия, созданная по западному образцу, была весьма далека от этого синтеза. С того момента философия в России существует в двух формах: в университетской, и как говорил, В. Розанов, сектантской (сектантской по отношению к философии университетской), весьма близкой к традициям национальной метафизики. Университетская философия до сих пор не говорит на русском языке, постоянно перенимая все новые и новые западные новшества. И это называется философским развитием.

Если говорить о феномене Института философии, то в советский период эта организация была оправдана тем, что выполняла идеологические задачи, может быть, не всегда отвечающие требованиям свободного философского творчества, но имевшие важное государственное значение. К тому же многие сотрудники Института философии были участниками Великой Отечественной войны. Но философия не пострадала от этого; она ушла в литературное творчество, в полузапретное религиозное, богословское, в искусство (советское искусство очень философично). В самом же институте уже с 80-х годов стали проявляться прозападные тенденции; идеология сменила свой вектор. Можно сказать, что идейно перестроечные процессы зачинались тут.

А с распадом Советского Союза институт стал центром формирования и распространения либеральной антирусской идеологии, через который посредством грантов, зарубежных командировок и т.д. действовали враждебные нашему государству силы. Один, но показательный пример. Известный американский историк русской мысли Дж. Скэнлан в 1993 г. в Институте философии прочитал доклад «Нужна ли России русская философия?», в котором призвал русскую философию избавиться от «синдрома уникальности». Особенно ему не по душе был Н.А. Бердяев с его «русской идеей», поскольку последняя приводит к идеи самобытности русской философии. Сотрудники, как видно, стали прилежными учениками американского исследователя. Большинство исследований в дальнейшем было направлено на критику «советского тоталитаризма», и, соответственно, русского менталитета. Русская философия оценивалась крайне низко, полагалась вторичной по сравнению с западной.Наверное, выделялись лишь исследования древнерусской философии благодаря подвижнической деятельности М.Н. Громова.

И, конечно, неудивительно, что СВО было встречено в институте абсолютно неприязненно и враждебно. Специальная военная операция разрушала эту ситуацию, когда за государственные средства можно было вести в той или иной форме скрытую антигосударственную деятельность: под видом развития «мировой» философии вытеснять отечественную.Высказывание П.А.Ширинского-Шихматова вновь подтвердило свою актуальность по отношению к институциональной философии в России. Ситуация по-прежнему непростая. Конечно, не хотелось бы терять этот институт, имеющий славное советское прошлое. Но учитывая все вышесказанное, не думаю, что институт в том виде, в каком он существует сейчас, имеет будущее.

— Владимир Владимирович, благодарю Вас за ответы! Будем надеяться, что подлинное философское творчество в России никогда не перестанет. И что России останется, по выражению Андрея Платонова, страной философа. Поздравляю Вас с 20-летием Вашей книги «Псалтырь русского философа»! Будем ждать от Вас новых книг.

Беседовал Михаил Триумов