Леониду Губанову – 75!

Современный культурный процесс во многом строится на том, чтобы раскопать и расколдовать забытые имена прошлого века. Официальное советское искусство было, есть и будет с нами всегда. А вот неофициальное, неподцензурное, андеграудное, то, что экстравагантный Слава Лён называет Бронзовым веком, – мы до сих пор раскапываем и даже представить себе не можем, как много имён, текстов и артефактов ещё не опознано.

Леонид Губанов, фото предоставлено автором

Этот Бронзовый век подарил нам четырёх гениальных поэтов – Иосифа Бродского, Дмитрия Пригова, Эдуарда Лимонова и Леонида Губанова. Из века Серебряного тянутся ниточки постакмеизма, постфутуризма (несколько извращённого, но всё-таки), постобэриу и постимажинизма. И если первые три поэта абсолютно признаны, их жизнью и текстами занимаются в литературоведческих лабораториях, о них много говорят, они входят в культурную моду, то последний поэт остаётся неприкаянным.

Ищите самых умных по пивным,

а самых гениальных по подвалам,

и не ропщите – вся земля есть дым,

а смерть как пропасть около обвала.

И в мире не завидуйте красе

и власти не завидуйте – что проку?

Я умер на нейтральной полосе,

где Сатана играет в карты с Богом!

И вот сегодня, 20 июля, легендарному Лёнечке (иначе его и не называли) исполнилось бы 75 лет! И это хороший повод поговорить о нём.

Леонид Губанов, фото предоставлено автором

Губанов родился в Москве в 1946 году. Его отец – крутой инженер, мать – работница ОВИРа. Старший брат пошёл по стопам отца. А вот Лёнечка неожиданно стал поэтом. Уже в 17 лет его узнала вся страна от Калининграда и до Камчатки: в журнале «Юность» вышло стихотворение «Художник», даже не стихотворение, а несколько склеенных отрывков из ходившей в самиздате поэмы «Полина».

Холст 37 на 37.

Такого же размера рамка.

Мы умираем не от рака

И не от старости совсем.

 

Когда изжогой мучит дело,

Нас тянут краски тёплой плотью,

Уходим в ночь от жён и денег

На полнолуние полотен.

 

Да! Мазать мир! Да, кровью вен!

Забыв болезни, сны, обеты!

И умирать из века в век

На голубых руках мольберта.

Вскоре после публикации в «Юности» поэт, собрав вокруг себя пару десятков талантливых вьюношей, объявил о создании СМОГа – самого молодого общества гениев. И началась большая буза: чтения стихов у памятника Маяковскому; шествие к ЦДЛ (сегодня это можно было бы назвать монстрацией) с плакатами «Будем ходить босыми и горячими!» и «Русь – ты вся поцелуй на морозе!»; разбитые окна редакций толстых журналов; полные дыма кухни и мастерские художников; выступления в защиту Синявского и Даниэля и много чего ещё.

К тому же вокруг столько друзей и приятелей! И все, как на подбор, тоже гении – Александр Величанский, Вадим Делоне, Владимир Алейников, Саша Соколов, Юрий Кублановский, Генрих Сапгир, Игорь Холин, Ян Сатуновский, Эдуард Лимонов, Венедикт Ерофеев, Юрий Мамлеев, Андрей Битов и т. д., и т. д., и т. д. А девушки какие окружают! Жена – Алёна Басилова, поэтесса, родственница Лили Брик и первая красавица Москвы. В подругах – Лариса Пятницкая, Наталья Шмелькова, Татьяна Клячко, Валерия Любимцева, Тамара Калугина и многие другие. Извините за неймдроппинг, но он тут неизбежен.

Молодой парень с неуёмной энергией пытался перевернуть литературный мир. И у него это получилось бы, если бы не принудительное лечение в психиатрических больницах. После большой бузы СМОГ разогнали, а самых отличившихся – кого исключили из университетов, кого отправили в Сибирь, а кого – на больничную койку. И, казалось бы, сказка закончилась… Но искусство живёт по другим законам. Чем строже с ним будут бороться, тем невесомей и востребованней оно будет. Губанов ещё прочнее ушёл в самиздат.

Спрячу голову в два крыла,

Лебединую песнь докашляю.

Ты поэзия, довела,

Донесла на руках до Кащенко!

А жизнь в самиздате на протяжении долгого времени (19 лет! от публикации в «Юности» и до конца жизни!) – не сахар. Поэт начинает злоупотреблять алкоголем. Работа – а какая работа может быть без высшего образования? Пожарный в театре, грузчик, разнорабочий… – гнетёт. Друзья встраиваются в тихую и размеренную советскую жизнь. Возлюбленные уходят. Или он уходит от них.

Потому что Губанов ощущает себя гением (и по праву!) и не готов смириться с пятидневной рабочей неделей, работой по расписанию, усереднённой зарплатой и прочей бытовухой. Он поэт милостью Божьей и создан для эмпиреев, а туда отпускают строго по спискам Союза писателей СССР; да и то – не всех, а избранных счастливчиков.

Несмотря на трудности, поэт не стремится эмигрировать. Хотя к середине 1970-х “еврейские” визы выдавали всем, кто хотел и не хотел. Можно было долететь до Вены, обратиться в Толстовский фонд, получить немного денег и дальше уже куда-то двигать: хоть в Израиль, хоть осесть в тихой и благоговейной Европе, а хоть и махнуть в Америку. Было бы желание! Но Губанову это было не нужно. Его читатель, его родня, его земля – здесь. Он даже не разрешал в тамиздате печатать свои книги. Говорил:

«Сначала в СССР, а потом по всему миру».

Его пытались и пытаются подать как ярого антисоветчика и диссидента. В его окружении действительно было много таких людей: Вадим Делоне, Владимир Буковский и т. д. Но сам поэт не вписывался в политическую повестку. Он дитя литературы и только. И вообще дихотомия «советский и антисоветский» устарела ещё тогда и вошла в анекдоты Сергея Довлатова. Отчего её пытаются применять сегодня, непонятно. Губанов уворачивался от политики и неустанно твердил:

Я вам не белый и не красный,

Я вам – оранжевый игрок.

Несмотря на безвременье, он упорно писал, и писал, и писал стихи. Объединял их в машинописные сборники: «Начало», «Кольчуга», «Старина», «Таверна солнца», «Профили на серебре», «Всадник во мгле», «Волчьи ягоды», «Иконостас», «Преклонив колени», «Серый конь» – и продавал друзьям, знакомым, читателям.

А как он читал? Он же продолжал давать подпольные «концерты» (то, что происходило при его чтении, иначе и не назвать). Надо, конечно, слышать. К счастью, сохранилось несколько плёнок, и все они доступны в интернете – так что можете полюбопытствовать. А читает поэт – на разрыв аорты, завораживающе, как будто шаманит.

Свидетели его выступлений говорят, что он мог и пританцовывать, и проникновенно читать с закрытыми глазами, и напевать, и уходить в речитатив. Но больше всего ему нравилось выключить свет и держать поэтическую мистерию при свечах – что-то в этом, согласитесь, есть: то ли волшебство, то ли молитва…

Однажды, сходив в гости к великому греческому коллекционеру Георгию Костаки, он увидел, за какие бешеные суммы художники продают свои картины. Андеграудные поэты-то что могут продать? Самиздат? Это несерьёзно. А художник нарисует картину, продаст – и целый месяц может заниматься своими делами. Поэтому Губанов решается стать художником.

У него были задатки. Он с детства рисует. Любит выбираться на пленэры. Рука давно набита. Но в какой-то момент он решает, что если уж талантливый человек талантлив во всём, то и гений должен не отставать. И начинает творить! Те редкие рисунки и картины, что дошли до нас, показывают незаурядные способности Губанова. Уверен, если их собрать, отобрать и вывесить в какой-нибудь модной галерее, мы вдруг обнаружим ещё одного забытого напрочь замечательного художника…

Изображение предоставлено автором

Каждый поэт, если он действительно поэт, слышит небесную музыку сфер. Губанов же не только слышал её, но и видел те инструменты, которые её создают. И даже больше – проникал в ирреальное пространство и возвращался оттуда окрылённым и опьянённым. А после – выплёскивал всё в стихи. И получались пророчества.

Когда я выбью шестёрку, ты нальёшь мне в стакан Бордо…

Ну а там, где бульвары сиренью махровою мокнут,

целый будущий век продают пуговицы с моего пальто

и идут с молотка мною где-то разбитые окна!..

Если посмотреть сегодня на лоты, которые появляются в аукционных домах, можно обнаружить самиздатовские сборнички Губанова, картины, отпечаток руки (!) и многое другое. До пуговиц с пальто и разбитых окон дело ещё не дошло, но дайте время – всё сбудется! Как сбылось написанное в начале 1970-х годов – в самое запойное и застойное время:

Другое знамя будет виться,

Другие люди говорить,

И поумневшая столица

Мои пророчества хвалить.

При всём при этом губановские стихи ещё толком не напечатаны. И тому есть несколько причин.

Архив поэта – это сферический конь в вакууме. Он как будто есть и как будто огромен. Там не только стихи и картины, но ещё и проза, и дневники, и письма, и домашняя библиотека. Хранит его не вдова, но одна из бывших жён. И хранит так, что никакому церберу и не снилось. От кого и от чего? Неизвестно.

Леонид Губанов, фото предоставлено автором

Самиздатовские машинописные сборнички достать невозможно. В РГАЛИ есть один, однако толку от этого никакого. Несколько серьёзных изданий, увидевших свет за последние двадцать лет, мгновенно стали библиографической редкостью. Но собраны они сумбурно и бестолково и никак не откомментированы.

Сам Губанов на протяжении жизни переписывал свои стихи (не всегда к лучшему!), и к 37 годам у него накопилось по несколько вариантов одного и того же текста. Какой из них печатать, а какой отправлять в примечания?.. Не совсем понятно.

Проблем хватает. Вроде бы ясно, как их решать. И даже понятно, кто может решать, – уже несколько человек защитили кандидатские диссертации по творчеству Губанова! Кому, как не им, работать с наследием? Однако почему-то ничего не происходит…

Вот и 75-летие гениального Лёнечки мы встречаем без новых изданий, альбомов с репродукциями картин и научной биографии поэта. Хочется надеяться, что его наконец отряхнут от библиотечной, а главное – архивной пыли и начнут читать и издавать. А пока этого не происходит, остаются подвешенные в воздухе гениальные стихи:

Меня замолчали,

как колокол в поле осеннем.

Стучали ключами

в тот номер, где помер Есенин

(так в дверь колотили)

от яда и фальши.

Живу в карантине

от общества – дальше.

Меня закричали

бандитскою сварою чаек.

Ушли за врачами,

живого увидеть не чая.

Рейтинг статьи
Подписаться
Уведомить о
guest
0 комментариев
Межтекстовые Отзывы
Посмотреть все комментарии