«Колония»: что страшнее диктатуры, или Дамоклов меч постистории

Эту ситуацию можно назвать даже парадоксальной: при высокой степени консерватизма – здесь, пожалуй, даже не помешает приставка «ультра», – то есть статичности в изображении образа зомби, который, по сути, сводится к бесконечному тиражированию/воспроизведению одного и того же: неизменный ходячий труп, обуреваемый неизбывной и в принципе неутоляемой жаждой человечины, – жанр зомби-хоррора или, если угодно, зомби-апокалипсиса один из наиболее стремительно эволюционирующих.И дело тут не только в наглядной и ощутимо увеличившейся скорости ходячих мертвецов (у классика и, по существу, родоначальника жанра Джорджо Ромеро зомби еле тащатся, напоминая толпу обессиленных и совершенно измождённых путников), от которых нынче не умчаться и профессиональному легкоатлету, переформатировании способа их генерации и смещению акцента с поглощения на распространение, что – а это в свою очередь вытекает из угрозы/страха возникновения «новой чёрной чумы», в некотором роде нашедшего свое подтверждение в пандемии COVID-19, – и даёт основание говорить о новой приобретенной ими функции, говоря точнее, её актуализации (уже у того же Ромеро заражение происходит через укус, но в его интерпретации выступает в качестве побочного эффекта, оставляя на первом плане именно момент потребления, тогда как в более поздних лентах внимание смещено именно в сторону распространения (вируса)/размножения). Но и их внутренней трансформации: появления признаков мышления и зачатков «социальной организации» («Земля мёртвых» Ромеро, «Армия мертвецов» Снайдера,«Новая эра Z» Маккарти), – а также расширения семантического поля, закладываемой в образ проблематики и ее интерпретации (которая может быть куда обильнее и многозначительнее изначального посыла) и сдвига/коллаборации самих жанровых рамок – вплоть до их дрейфа к фону и экспозиции (та же «Армия мертвецов»). И очередным шагом, если не сказать вехой в этом направлении можно считать «Колонию» – новую работу признанного мастера жанра Ён Сан-хо, который своим «Поездом в Пусан» подвёл черту под классическим зомби-хоррором, сделав для соратников по жанру уже невозможным – если они, конечно, обладают хоть какими-нибудь амбициями – использование классического нарратива, а «Полуостровом» показал возможность синтеза зомби-постапокалипсиса с авантюрным боевиком (на целый год обогнав Снайдера с его «Армией мертвецов», что тот, в некоторой мере,компенсировал реализацией образа зомби как политической метафоры, тем самым продемонстрировав крепкую сцепку с первенцем Ромеро «Ночь живых мертвецов»).

Фото: кадр из фильма

Фильм начинается с того, что некий Со Ён Чхоль (Ку Гё Хван) звонит в экстренную службу Сеула, дабы предупредить о готовящемся «биологическом теракте с высокой степенью заражения» в здании бизнес-центра «Дунвури», который он сам и намерен учинить, а также предупреждает, что вирус, используемый для оного, он уже успешно ввёл себе, так что является единственной (ходячей) вакциной. Разумеется, «Дунвури»выбран далеко не по принципу «пальцем в небо»: там проводится конференция серьёзного стартапа Chains Bio, посвященная коллективному разуму. В своей презентационной речи гендиректор Chains Bio, объясняя интерес своей компании, специализирующейся на биотехнологиях, к коллективному разуму, более свойственному IT-направлениям, напоминает, что сам термин был введён американским энтомологом Джорджем Карлосом Уилером, изучавшим социальное поведение муравьев, которые, как позже пояснит профессор биотехнологий Се Чжон (Чон Джи Хён), –тоже присутствующая на конференции, на которую её вытащил бывший муж, чтобы устроить на работу в Chains Bio (Се отличается прямолинейным характером и принципиальностью, вследствие коих и была уволена из института), –имеют отличную от человеческой систему коммуникации: «Муравьи общаются с помощью феромонов, и чтобы ускорить процесс общения, они создают коммуникационную сеть из слизи». Но в Chains Bio исследования проводятся на жёлтой слизевике. Как объясняет спикер, «эти организмы улучшаются с помощью обмена информацией и способны оптимизировать пути к пище. Они немногоклеточные, но способны к обучению. Основываясь на этих характеристиках, мы успешно улучшили метод производства органических чипов». По его словам, «в результате этот органический чип помогает обмену информации в поврежденных нервах. У мыши с парализованными задними лапами из-за разрыва спинного мозга после инъекции в повреждённую область возобновилась двигательная функция и пришла в норму. Наша работа на этом не заканчивается. Если применить это к человеческому мозгу – станет возможным передача информации напрямую между разными людьми. И тогда, возможно, наступит мир, когда мы не сможем думать о плохом в присутствии других». Остается добавить, что Се Чжон оказывается на этой конференции тоже неслучайно, то есть не только благодаря заботам экс-супруга, но в большей степени при посредстве Со ЁнЧхоля, с отцом которого у неё возник конфликт, вызванный, по всей видимости, с недопониманием.

А дальше разыгрывается заданный началом сценарий (и образцово – с точки зрения визуальной составляющей): Со Ён Чхоль инфицирует главу Chains Bio, который, как становится понятно, присвоил себе разработки учёного, что и даёт старт эпидемии, которая чуть ли не за считанные минуты превращает всех посетителей бизнес-центра в плотоядных монстров, кроме нескольких человек, включая и Се Чжон, которые, чтобы выбраться (здание в лучших традициях гуманизма объявлено карантинной зоной, вход в которую запрещен, в том числе и спасателям – во избежание жертв среди заразившихся), должны найти и доставить на крышу Со Ён Чхоля, являющегося, не будем забывать, правда, только по его собственным словам, единственной вакциной (очень удачный ход, обеспечивающий террористу безопасность со стороны властей: надежда – очень действенный стимул, особенно, когда дело касается сохранения своего статуса и положения: поэтому кто будет прислушиваться к Ми Рэ (Ким Бо Ми), учёному-вирусологу, которая поясняет корейским властям, что изменения мозга инфицированных, скорей всего, необратимы?). Соответственно, все их усилия и сконцентрированы на этом: на прорыве сквозь кишащие зомби огромные просторы «Дунвури» к третьему этажу, на котором в последний раз видели Со Ён Чхоля, чтобы его арестовать (среди выживших/неинфицированных есть и полицейский, который во имя долга готов пожертвовать любым из их команды, а то и всеми) и доставить на крышу, откуда их уже заберёт вертолёт (ради вакцины, власти готовы и на это, что, впрочем, является обратной стороной их полного непонимания ситуации и непрофессионализма).

Фото: кадр из фильма

И тут самое время обратить внимание на зомби, которые показаны в их эволюции. Сначала они передвигаются с опорой на четыре конечности, затем принимают вертикальное положение, параллельно увеличивая способность к распознаванию пищи / новых потенциальных себе подобных (именно в этом и смысл названия фильма – «Колония»), то есть умнеют буквально на глазах – посредством коллективного разума (как бы иллюстрируя слова главы Chains Bio, который в самом начале своей презентации говорит, что «коллективный разум – двигатель эволюции»). Зомби «Колонии» общаются как муравьи: сначала посредством феромонов и слизи, выступающей в роли сети коммуникации, а после того, как Се Чжон смывает их слизь водой, используя противопожарную систему, уже прямо через воздух, который уже сам превращается в сеть их коммуникации за счёт процессов испарения, в результате которых феромоны смешиваются с воздухом.В принципе, нечто подобное уже было: в «Одних из нас» (видимо, к ним отсылает фраза Се Чжон, когда, говоря, что не все организмы общаются с помощью слов, она приводит в пример грибы) и в «Грешниках». И действительно, в сериале зомби поддерживают связь через грибницу (а во втором сезоне последняя практически прямо отдаёт приказ ликвидировать Джексон) (к тому же стоит отметить, что в шоу «сталкеры» позиционируются как улучшенный вид бегунов, что тоже может рассматриваться как намёк на эволюцию), а в «Грешниках» каждый из инфицированных имеет доступ к памяти другого инфицированного, но в последнем случае надо держать в голове, что речь идёт всё-таки о вампирах – это, во-первых, а во-вторых, у зараженных «Колонии» вся личная память стирается. Тут, скорее, видится скрещивание концепции «Одних из нас», но при освобождении от экологических коннотаций и «Армии мертвецов в Пусане», но без магического дискурса. Особенность зомби Ён Сан-хо не только в их коллективном разуме, являющемся двигателем их эволюции, но и в их управляемости разумом человеческим. Со Ён Чхоль не превращается в зомби, по сути, он остаётся человеком, но приобретает власть над зараженными: становится управляющим центром. То есть в данном случае было бы не совсем правомерным говорить о коллективном разуме как таковом: в том же муравейнике, параллель с которым навязчиво протягивается режиссером и Чхве Гю-соком, соавтором сценария, нет некоего центра управления, но есть общая Задача, в соответствие с которой и организуется жизнь организмов. Здесь такой всеобъемлющей Задачи нет, но есть ряд локальных задач, ставящихся перед ордой Со Ён Чхолем (что в некотором роде уравнивает его с дукуном (колдуном) из «Армии мертвецов в Пусане»). Поэтому куда точнее было бы говорить не о коллективном разуме (хотя его зачатки, без сомнения, наличествуют: именно они позволяют им самообучаться), но об отношении подчинения, причем не себе подобному (как в «Армии мертвецов» Снайдера: там организация куда сложнее, но старого образца, то есть иерархического, «древесного», а не ризономического, хотя единый центр управления в «Колонии» отрицает и эту структуру, типа), но человеку, пусть и инфицированному таким же вирусом, но сохранившему самосознание.

И вот то, как это ему удалось, вызывает вопросы. В фильме столь отличное действие вируса на организм Со Ён Чхоля и главы Chains Bio никак не объясняется, подаётся как само собой разумеющееся. Хотя, думается, при известном желании большой сложности это бы не составило: достаточно было бы упомянуть ещё некое вещество, которое нужно ввести перед инъекцией патогена. И, к сожалению, это не единственная дыра: никакой связи между муравьями и жёлтой слизевикой нет. Это совершенно разные организмы, симбиотические формы существования которых в природе не наблюдаются. А если к этому ещё добавить и практически полное отсутствие драматургии (в этом плане сразу же всплывает «Поезд в Пусан», где как раз эта составляющая была на очень приличном уровне), то теоретически это должно было сильно повлиять на впечатление от картины в негативную сторону. Однако на удивление этого не происходит. И дело тут не в хорошем градусе экшена, который держит зрителя в напряжении чуть ли не весь фильм, но в том, что «Колония» – это прежде всего кино концептуальное, то есть то, в котором концепт выходит на первый план, затушёвывая всё прочее (в особенности, конечно, недостатки и просчёты). В этом смысле основная задача режиссёра и заключается именно в этом: в манифестации самой концепции. И Ён Сан-хо справляется с ней, может быть, и не на отлично, но что-то близко к этому.

Фото: кадр из фильма

Основной message ленты прочитывается, что называется, невооруженным глазом: это – противостояние Системы и отдельного человека, если угодно – личности. Только не Системы, как можно было бы интерпретировать с учётом интеграции в повседневность различных языковых моделей, кои уже принято называть ИИ и от которых и прогнозируется уничтожение человечества (пресловутый Скайнет), но Системы суверенной власти (строго в трактовке Карла Шмитта: суверен тот, кто может ввести чрезвычайное положение; что Со Ён Чхоль и делает), абсолютному тоталитаризму, а в том, что действия Со Ён Чхоля можно сопоставить именно с данной политической формацией, сомнений не вызывают: его решения имеют абсолютный характер, они не подвержены обсуждению, оспариванию и проч. Это даже не приказ, обязательный к исполнению, ибо даже такого приказа можно ослушаться, пусть и ценой жизни (что, по Кожеву, и является маркером человечности как таковой:только человек может пойти на «беспричинное» самоубийство, как, допустим, Кириллов из «Бесов» Достоевского), но актуализация их бытия, когда внешний импульс, то есть установка, данная Со Ён Чхолем, замещает импульс внутренний, приобретая в своей реализации характер действий, соотносимых с инстинктивным поведением, если провести аналогию с миром животных. То есть становится существованием как таковым. В этом плане концепт «коллективного сознания» становится метафорой абсолютной власти, нового общественного уклада и его единицы – условно нового человека – зомби.Что некоторым образом отсылает, с одной стороны, к левым диктатурам – от павшего социалистического СССР до ныне здравствующих коммунистического Китая и «демократической» Северной Кореи, – с другой – манифестирует страхи по укреплению в Европе правого дискурса в поле общественных настроений (наверное, не надо напоминать, чем это закончилось в Италии и Германии, когда к власти пришли Муссолини и Гитлер соответственно).

Однако не думается, что Ён Сан-хо уж настолько озабочен ростом правых настроений в Европе или критикой левых режимов. Его внимание сосредоточено на том, что происходит в Южной Корее сейчас.Именно поэтому основные действия локализованы в бизнес-центре, который становится развитием образа торгового центра (вспомним, действия «Рассвета мертвецов» Ромеро происходит в торговом центре, в финальных кадрах которого, фильма то есть, зомби катаются на эскалаторах и перебирают конечностями по нескончаемым залам, с внешнего взгляда мало чем отличаясь от обычных посетителей, в семантическом плане трансформируясь в метафору набирающего обороты общества потребления). Таким образом, можно с уверенностью говорить, что режиссёр работает в уже известном дискурсе деконструкции общества потребления, но обогащая сам концептуальный инструментарий «центрообразующим элементом» (Со Ён Чхолем) и тем самым как бы оппонируя тем теоретикам, которые рассматривают капитализм как саморегулирующуюся систему. Ён Сан-хо буквально проводит мысль, что эта саморегуляция – не более чем иллюзия, что у неё, как и у любой диктатуры, есть свой вождь, свой кормчий, иначе – некие направляющие силы (тут стоит обратить внимание на то, что развитие высоких технологий по большому счёту не является сферой государства, оно отдано на откуп частным компаниям, интересы которых регулируются объёмами прибыли – в отличие от периода холодной войны, когда научно-технический прогресс проходил по ведомству государства, подчиняясь идеологическому дискурсу, – а следовательно, и выбор приоритетных направлений строго соотносится с экономическими показателями). И это поистине гениальнейшая уловка, ибо у отдельного человека как единицы общества потребления создаётся наикрепчайшее мнение, что все его действия определяются личными побуждениями, хотя он – на практике – не слишком отличается от зомби, управляемого Со Ён Чхолем.

Фото: кадр из фильма

И вот уже в этом контексте актуализируются коннотации с ИИ через концепт «коллективного разума» (кстати, буквально на днях гендиректор Google Deepmind Демис Хассабис, выступая в Стэнфордской высшей школе бизнеса, подтвердил свой прогноз касательно того, что уже 2030 году человечество достигнет технологической сингулярности, то есть придёт к созданию искусственного общего интеллекта (AGI)) как инструмента информационной (а мир вокруг, не будем забывать, и есть эта самая информация, и что есть жизнь, как не процесс обмена этой информацией) манипуляции, в том числе и политической, и одновременно областью повседневного: зомби из метафоры общества потребления трансформируются в метафору «цифрового концлагеря», причём в такой его формации, что никакие аналогии с Аушвицем и Освенцимом не всплывут в голове. «Цифровой концлагерь» в виде новой «продвинутой» реальности. Концлагерь под видом «цифрового рая» (а рай, как верно подметил поэт, есть «отсутствие перспективы», иначе – тупик, то есть пространство, из которого нету выхода). Как отмечает экономист и экс-министр финансов Греции Янис Варуфакис в своей книге «Технофеодализм», «каждый раз, когда мы заходим в интернет, чтобы воспользоваться услугами этих алгоритмов, у нас нет выбора, кроме как заключить фаустовскую сделку с их владельцами. Чтобы использовать персонализированные услуги, предоставляемые алгоритмами, мы должны дать согласие на подчинение бизнес-модели, основанной на сборе наших данных, отслеживании нашей активности, невидимом курировании нашегоконтента. Как только мы подчинились этому, алгоритм начинает продавать нам товары, одновременно продавая наше внимание другим коммерсантам. В этот момент в работу включается некий более глубокий фактор, наделяющий владельцев алгоритмов огромной властью, – предсказывать наше поведение, направлять наши предпочтения, влиять на наши решения, менять наше мнение, тем самым низводя нас до роли их неоплачиваемых слуг, чья работа заключается в предоставлении им нашей информации, нашего внимания, нашей идентичности и, самое главное, наших моделей поведения для обучения их алгоритмов».Как марксист и социалист Варуфакис концентрируется на экономическом факторе и прежде всего на феномене цифровой эксплуатации. Но в данном случае стоит все же заострить внимание на другом: на способности «влиять» на наши решения «менять» наше мнение и проч., то есть на процессе перманентного регенезеса картины мира и, соответственно, переформатирование понимания человеком своей роли и способов функционирования в мире. То есть буквально превращения в зомби, объединенных вторичной коммуникационной сетью.

Но и это не самое страшное. Взгляд режиссёра – впрочем, создается такое впечатление, что скорее на уровне бессознательного, чем сознания: можно сказать, что «Колония» – это тот самый случай, когда интерпретационный потенциал явно превышает тот message, что вкладывался в произведение – куда пессимистичнее. Ибо есть нечто, что хуже диктатуры как пространства реализации абсолютной власти, ибо никакой властитель, суверен как её олицетворение не застрахован от её, власти,переучреждения. То есть ни один диктатор не застрахован от своего свержения, ни один тоталитарный режим – от своего падения. Что и символизирует собой смерть Со Ён Чхоля: и зомби, лишившись заражённого № 1, застывают, как обернувшиеся жёны Лота, если бы тот исповедовал полигамию. И вот это тот момент, когда уже можно праздновать триумф одиночки (личности) против Системы (одновременно утверждающего примат несовершенной человеческой коммуникации, проблема которой красной нитью проходит через весь фильм, над разумом якобы коллективным: и «якобы» потому, что на самом деле никого коллективного разума нет и в помине, но есть разум Со Ён Чхоля, которому и противостоит Се Чжон). Но оказывается, что праздновать рано: зомби приходят в себя. Авторы фильмы не проясняют ситуацию с тем, остаётся ли у колонии их коллективный разум или вместе со своим «центролизующим элементом» они лишились и его, но что совершенно ясно, так это то, что пришедшие в себя зомби не склонны к капитуляции. А это, в свою очередь, означает полный хаос с переходом в уже классический зомби-апокалипсис. С тем вполне прозрачным намёком, что в живых не останется уже никого, что является куда хуже той формации силы, которую представляла из себя колония под предводительством Со Ён Чхоля: со структурой можно хоть как-то работать, с хаосом работать невозможно.

Фото: кадр из фильма

Однако тут надо держать в голове, что зомби – это прежде всего метафора, и в данном случае метафора человека «постисторического общества»: по мысли Кожева (тут все же стоит уточнить, что он несколько раз менял свое мнение по данному вопросу), конец истории (эту его концепцию в более упрощенном виде потом передрал знаменитый Фрэнсис Фукуяма), которым знаменуется переход человека к животному состоянию, то есть такому, когда все его потребности удовлетворяются практически мгновенно, а сама жизнь чуть ли не приравнивается к перманентному получению удовольствия, то есть некоему абсолютному счастью, уже наступил, по крайней мере, для Европы и США. Во «Введении в чтение Гегеля» он пишет: «Наблюдая происходящее вокруг и размышляя о том, что происходило в Мире после Йенской битвы, я понял, что Гегель был прав, видя в ней конец собственно Истории. В этой битве и посредством этой битвы авангард человечества виртуально достиг предела и цели, т. е. конца исторического развития Человека. То, что происходило потом, было лишь распространением универсальной революционной власти, учрежденной во Франции Робеспьером – Наполеоном». И дальше: «В результате нескольких ознакомительных поездок (с 1948 по 1958 годы) в США и в СССР у меня сложилось впечатление, что если американцы похожи на разбогатевших советско-китайцев, то это потому, что русские и китайцы — всего лишь пока еще бедные американцы, впрочем, вступившие на путь быстрого обогащения. Всё это привело меня к заключению, что American way of life есть образ жизни, свойственный постисторическому периоду, и что настоящее Соединенных Штатов это прообраз «вечного настоящего» всего человечества. Так, возвращение Человека к животному представилось мне уже не возможностью в будущем, но действительностью в настоящем».

Соответственно, зомби-апокалипсис – это не истребление человека как вида, не фактическая его, человечества, ликвидация, но переход к этому постисторическому состоянию (предположение Кожева, что Европа и США уже живут в сем времени, кажется несколько преждевременным, особенно в современных реалиях, когда наметился обратный переход от постистории к собственно истории), который – в политических терминах – можно определить как неолиберальный проект (с его политикой гендерного равенства, введения дополнительных полов, политики мультикультуризма и проч.). По сути, речь идёт о некоем эволюционном переходе (например,согласно исследованию Тима Уоринга, специализирующегося на культурной эволюции, и эволюционного эколога Закари Вуда из University of Maine, сегодня именно культура становится главным фактором эволюции; как отметил Вуд, нынче «культурная эволюция пожирает генетическую эволюцию на завтрак»);переходе управляемом и конструируемом (вряд ли стоит считать человека в том виде, в котором он представлен на данный момент, чем-то незыблемым, естественным и так далее; человек есть существо, определяемое политически, обусловленное – в смысле его человечности как таковой или действия «антропологической машины», если по Агамбену – политическими диспозитивами: как пророчески говорил Мишель Фуко аккурат шестьдесят лет назад, «человек исчезнет, как исчезает лицо, начертанное на прибрежном песке»(пророчески – в том смысле, что еще тогда он ухватил саму тенденцию). И зомби – в современном контексте, как образ, репрезентирующий именно факт наличной реальности, – это и есть новый человек постистории, который должен – в строгом соответствии с неолиберальным проектом – прийти на смену человека модерна-постмодерна (тут надо понимать, что строгую математически выверенную демаркационную линию провести меж модерном и постмодерном не представляется возможным, допустим, Юрген Хабермас вообще полагал, что «модерн – это незавершённый проект», следовательно, никого постмодерна не существует в принципе, а Умберто Эко не видел никакого противоречия в некоемом сосуществовании и длительности обоих, рассматриваемых сквозь призму концепции «открытого произведения»; к этому можно добавить, что хоть понятия постмодерна и постистории коррелируют друг с другом, но не являются синонимами; постмодерн – понятие куда более широкое, могущее включать в себя и – как некий вариант развития – постисторическое время в реализующейся формации). И потому как другой, причём его заменяющий, он тому чужд и противен. Поэтому эта смена практически всегда трактуется как апокалипсис: конец мира (хотя, точнее было бы говорить, конец привычного – в смысле человеческого – мира). Притом что этот новый человек, хоть и является другим по отношению к старому (из чего и следует его монструизация), в своей основе – все еще человек, то есть относящийся к тому же самому биологическому виду. То есть одновременно другой и тот же самый: в чём и заключается смысл парадокса, с которого мы и начали.