Поэт и воин / Русский солдат

2 месяца назад

Биение сердца задает ритм тексту. У пишущих солдат именно так. Читаешь и понимаешь, какие строки пришли во время марш-броска, когда дыхание учащается, а сердце колотится с такой скоростью, что барабанная дробь кажется детским лепетом, а какие – во время привала или в расположении после сытного ужина. Стихи у солдат получаются особенные. С внутренним нервом, без истеричных выхлопов, коими грешат поэты из мирняка.

Амир Сабиров

Слова произвольны, как сваленные в ящик патроны. Берешь во время замеса, чтобы заполнить опустевший магазин. Особо не разглядывая. Нет времени.

Сердце задает ритм. Слова кладутся в строки, где рифма, как тяжелый выдох, или глубокий вдох, и вот они – стихи, те самые, которые сливают в одно целое солдата с эпохой и затягивают в это целое читателя, умеющего принимать чужую боль, родниться с нею, спасаясь от обездушивания и обезличивания, выныривая из пустоты жизни на солнечный свет, чтобы наполниться воздухом.

Из «шахты» рука заберёт магазин,

огонь автомата сквозь дебри осин,

 

дрожат «Солнцепёки», межуя посадку,

и гильзы танцуют у брёвен вприсядку,

 

рыхлят миномёты, как плуг, огород,

за группой отряд, за отрядом мой взвод.

Книга «Осиновый рай» по признанию автора – Амир Сабиров – написана в блиндажах, в перерывах «между». Оттого речь густая, размеренная. Дыхание ровное. При всём при этом сохраняется чувство близости неминуемого.

Спаси господь от завтрашнего дня…

Стихи, будто отодвигают его, держат дистанцию, дают время на мысли, слова, поступки. Патроны подбираются по другому принципу. Солдат пристально разглядывает каждый. Протирает. Заботливо вставляет в магазин. Есть время на умиротворенное созерцание. Небо становится точкой притяжения. Оно здесь и сейчас, но оно – такое же, как вчера, и пока еще нет шансов на то, что под утро изменится.

Мелко утро, горько утро,

разливается в окне,

выкорчёванная школа

на безлюдной пятерне.

Земля и небо – две основные точки авторского внимания. Если небо у Амира Сабирова «берёзовое», то земля – «осиновая». Сабировский рай на земле не противопоставляется есенинскому («Страна березового ситца…»), но дополняет его. Делает взаимосвязанными, но далекими друг от друга. Так военные не мыслят себя без гражданских, но стараются отделять, оберегая.

К земле можно припасть. Она пропитана бушлатами. Покрыта листвой. Окаменевшая. Высушенная или сырая. Ледяная. Горбистая и алмазная (стало быть, многогранная, разная). Небо: затянутое солнечной копотью, распоротое, отражающееся в протоптанных лужах. Оно здесь, под ногами, там же, где и земля, и всё же где-то далеко.

 Над лесом звёзды фосфорные

растают вдалеке.

Инструментарий почвенников (от Аполлона Григорьева до Станислава Куняева) – образный ряд, лексика, построение стиха, сюжет либо намеренное его отсутствие – используется для выстраивания своего мира, фундамент которого вроде бы состоит из тяжелого сплава разума и материи / души и тела и в то же время находится между ними. С этой стороны поэтика Сабирова близка к раннему Заболоцкому. Трагедия обретает форму нелепицы за счет размытых или вычурных эпитетов: перевёрнутый блиндаж – перевернутая вверх дном квартира, беспорядок в доме – в значении разбитый, разрушенный или, допустим, из вычурного: «листва убогим утром принакрыла на пойме мирового передела потёртый корень». Сравните. У Заболоцкого: «тут природа вся валялась в страшном диком беспорядке». Нечеткий, размытый образ. Слово «беспорядок» в значении «неухоженная». Там же: многоногий ком, куча огня и т. д. Здесь даже не еле уловимая, а вполне ощутимая схожесть. Или из вычурного – опять Заболоцкий: «Как изукрашенные стяги, // лопаты ходят тяжело, // и теста ровные корчаги // плывут в квадратное жерло…» Дальше. Как последний штрих к вышесказанному. У Сабирова небо – в луже, у Заболоцкого в бокале – окно.

К поэтике Сабирова подходит фраза, которой клеймили Заболоцкого: «Неустоявшийся слог русской поэзии XVIII века». Вспоминается Ирина Роднянская, которая писала, что недостроенное здание можно принять за разрушенное (или наоборот). Но здесь иной случай. Оба автора – ранний Заболоцкий и Сабиров настоящий – не разрушают, но и не строят с точки зрения устоявшейся традиции.  Скорее, надстраивают на месте разрушений что-то другое – своё – из того материала, которым владеют, который находится под рукой (целое из составных частей).

Там, где мы воевали

вскроются залежи нефтяные,

вновь откроются шахты угольные;

по костям соберут новострои…

Война теряет свою силу, власть над солдатом и воспринимается читателем, в данном случае мной, человеком, находящимся в настоящий момент вдалеке от линии боевого сопротивления, как нечто фантасмагоричное, оторванное от реальности, неестественное. Она перестает существовать здесь и сейчас. Переходит в иное измерение. Отдаляется, оттого становится привлекательной, как любой запретный плод, как тот локоток, который близок, да не укусишь. Не можешь прикоснуться к ней в полной мере, но чувствуешь её всем своим существованием.

По пустой посадке

эхом отдалённым —

в слякоти и крови

живите, пацаны,

только подскажите

при каком затоне

города чужого

похоронены.

Интересно, что и книга заведомо или по каким-то неведомым причинам составлена по принципу столбцов – склеенных свитков 16-17 веков, когда документы не сшивали, а приклеивали друг к другу, скручивали и хранили столбиком. Составитель и автор предисловия Захар Прилепин. «Столбцы» – первая книга стихотворений Николая Заболоцкого. Книга Амира Сабирова «Осиновый рай» составлена похожим образом. Каждый последующий текст будто приклеен к предыдущему. Может иметь иную интонацию, информацию, порой противоречащую уже имеющейся, но относящейся к одному и тому же, как одно целое, одна единица хранения – столбец.

Блиндаж, словно Божия милость,

скажи, брат, мне это приснилось,

и я уже больше не там.

_____

 Где блиндаж мой,

где жил,

где разрывы;

режет звон по ушам.

мы мертвы́, мы неживы,

мы разорваны напополам.

____

 Каждый выход, как будто последний,

и блиндаж мне становится домом,

 и свистит, когда не пригибаюсь.

____

 В чужой блиндаж нырнём…

Здесь я вступаю в полемику с автором предисловия. Захар Прилепин роднит Сабирова с Гавриилом Державиным через Осипа Мандельштама. Но спор может касаться только приёмов, инструментария, внешних признаков.

У Сабирова за спиной хоть и неоконченный, а только начатый, но всё-таки филологический ВУЗ. Начитанность немалая. Она чувствуется с первых строк. Просто так, без любви к языку, к литературе на филологический не пойдешь, а если пойдешь, то вряд ли поступишь. Но время такое. Любить мало. Надо еще и защитить. А кому-то и с оружием в руках. Потому выбор был невелик. Амир Сабиров, отслужив срочку, ушел добровольцем на войну. Книга составлена из стихов, написанных там, где должен быть любой уважающий себя мужчина. На войне.

Не уехал бы — совесть замучила.

По внешним признакам – да, есть некоторая схожесть с Гавриилом Романовичем через Мандельштама, повторюсь, как отмечает в предисловии Захар Прилепин: «размашистость, когда слова берутся не по одному, а как бы пригоршней». И есть некоторая схожесть в приёмах с ранним Заболоцким, как я говорил выше. Только всё это внешние признаки. Самородность стоит на личном – авторском – отношении к тому, о чем пишется. Мандельштам, допустим, оценивает какую-либо трагедию через общекультурный контекст – мифологию. Заболоцкий доводит забавные житейские ситуации до уровня фантасмагории и потом возвращает в реальность в виде трагедии. Сабиров – и в этом есть сущность солдата, поэта и воина – общекультурную трагедию делает личной, принимает её как свою собственную и становится разграничительной линией – стеной – между войной, с которой борется, и миром, который защищает. Проще говоря, защитником. Таков русский солдат.

Амир Сабиров «Рай осиновый» (СПб.: Лира, 2024). — 128 с.

Автор: Дмитрий Артис



Подписаться
Уведомить о
guest
0 комментариев
Межтекстовые Отзывы
Посмотреть все комментарии
АКТУАЛЬНЫЕ МАТЕРИАЛЫ