КОЛОБКИ, ХАНУРИКИ И «ОСОБЕННОСТИ НАЦИОНАЛЬНОЙ РЫБАЛКИ»

Не так давно вышла долгожданная книга Сергея Кубрина — «Дураки с Рыбацкой» (М.: РЕШ, 2026): её ждали давно, первые рассказы появлялись в социальных сетях автора и в толстых журналах ещё три года назад, простые читатели заранее влюблялись и в героев, и в лаконичный писательский стиль, и в новый выдуманный художественный мир; но на протяжении нескольких лет что-то упорно мешало выходу этого сборника. Дошло до анекдотичной ситуации: вышел «Чёт-нечет. Раздел старинного имения, или пособие по новейшей литературе» Захара Прилепина — и там появилась рецензия мэтра на молодого писателя. Вот только это была рецензия на ещё не выпущенную книгу.

И вот, наконец, свершилось: «Дураки с Рыбацкой» дошли до читателя. И мы увидели целую их галерею. Литературный критик Алиса Тацки отметила: «В русском языке, есть удивительно любовное, трогательное, даже фонетически, слово для обозначения маргиналов — “ханурики”. Вот это и есть персонажи книги и жители Рыбацкой. Всё они куда-то идут — за правдой, за выпивкой, за справедливостью, признаваться в любви или искать пропавшие красные туфли, — ветер пикарескного романа “на дороге” дует им в умильно-наивные лица, ставшие похожими на детские мордахи героев «Денискиных рассказов», а то ходоки за пивом вдруг обращаются в мультяшных колобков, которые то ли следствие ведут, то ли Бога ищут. Все они — добрые люди. Иногда, кажется, не по своей воле». А после Тацки добавляет, мол, вслед за шукшинскими чудиками и любаровскими гавриками пришли кубринские ханурики.

Всё это, действительно, так, но… Кубриние персонажи заражены синдромом имени Кирилла Рябова: украл, выпил, в тюрьму. Точнее так: выпил, совершил дурной поступок, пустил ностальгическую слезу, снова выпил — и так по кругу. Дорогие друзья, всё это работает на коротком промежутке (на уровне рассказа или небольшого цикла), но, когда это становится методом повествования, — извините, всё уже понятно заранее.

И это особенно печально, потому Сергей Кубрин сильно продвинулся в профессиональном плане. Он выработал свой синтаксис. Телеграфный. Полный тире и коротких абзацев. А ля Хемингуэй. А ля Довлатов. Да, немного заимствованно выглядит, но, как говорится, а ля гер ком а ля гер.В этом есть свой шарм, когда есть о чём рассказывать: у тебя как у автора сотни историй — забавных, печальных, ироничных — любых. За столом всегда найдётся, о чём поведать. На интервью всплывёт история-другая. А уж в художественной прозе — только то, о чём можно. О чём нельзя — как-нибудь потом.

Или ещё, когда Кубрин пишет, что-то вроде «За бутылку — жизнь, ибо водка — смерть» или «Водка — женщина терпеливая, да выстрелит — не увернёшься», — он гениален. Эти фразы могут стать русскими пословицами и поговорками. Почему нет?Но вряд ли станут…Потому что автор перенасыщает ими свой текст и, получается расходует себя на так стебаемые им «хиханьки и хаханьки» (кто не знаком, смотрите соцсети автора). В этом плане также удручает первая изданная проза молодого поэта Амира Сабирова: его поэзия — удивительный и чарующий сгусток суггестии, в который ныряешь, как в омут, и не можешь выбраться, ибо наслаждаешься дикорастущей образностью; а в прозе всё то же самое уже смотрится по-другому: перенасыщено, аляповато, буйный языковой поток сметает на своём пути всё живое.

И у Кубрина, и у Сабирова — это своеобразные писательские болезни, которые лечатся при долгой и упорной редактуре. Но, увы, не всегда для такого лечения находятся место и время.

Пока заняты медициной, надо сказать, что есть ещё одна хвороба у молодых писателей — это болезнь роста,то есть переход от первой ко второй книге. Или от второй к третьей. Как сделать книгу таким образом, чтобы не повторяться, найти новый язык, сохранить читателей и сказать новое слово? Это очень сложно!

К сожалению, Кубрину до конца преодолеть эту болезнь не удалось. Хотя казалось бы: новые герои — чудики, дураки, ханурики; новая дислокация — улица Рыбацкая, простая провинциальная во всех отношениях улочка, которая есть во всех городах нашей богоспасаемой Родины. Всё хорошо! Можно встать на закорки Василия Макаровича, выпить беленькой, закусить Приговым и Некрасовым (кстати, любым — Николаем, Всеволодом, Виктором) — и выдать что-то современное. Но нет… Кубрину мешает, как танцору, — его главное достоинство: синтаксис. И объём.

Много ли найдётся читателей, которые, впервые взяв книгу Кубрина, очаруются автором и захотят дальше его читать? Большой вопрос. Потому что именно в этой книге на первый план выходят диковинные истории и аляповатый язык. А биография автора — удел фанатов. И возникает немое восклицание: если он всё это пишет о других людях, зачем читать? Где он? Его открытость и откровенность?(На самом деле, всё это наличествует, но для профессионалов — критиков, литературоведов и психологов.) Но если не считывается, то, как говорил великий философ XXI века Андрей Аршавин, ваши ожидания — это ваши проблемы.

У этой болезни есть симптомы, которые на данный момент просто не лечатся: современные писатели должны писать романы и большие повести, а стишки, рассказики, эссе — это отбросы творческого наследия. Но что делать, если перед нами новый Антон Чехов — человек, живущий короткими историями; для него эпос — это пытка. Разве это преступление? Разве этого жаждут читатели? Нет, издатели решили ни с того ни с сего, что лучше всего продаются большие книжки, а соответственно — романы. Но это не так! Для вдумчивого читателя важен новый голос, новые современные истории, новый язык описания и пр. Роман — слишком фундаментален, чтобы всё это зафиксировать, — нужно время. А вот рассказ или цикл рассказов — могут себе это позволить. Но тут важен объём. Цикл циклу рознь. В нашем случае хождение хануриков по кругу быстро становится предсказуемым и надоедает. И не спасает уже никакое писательское мастерство.

Сергей Кубрин — конечно, уникум, который работает в жанре рассказа. У нас таких не так много, как хотелось. Да и большую часть из них мы не видим (потому что их не издают).Другое дело, однако, что Кубрину уже тесно в этих рамках. Ему нужно большее. Но что тут остаётся? Ждать, любить и верить.

Я не знаю, как дальше сложиться литературная судьба у Сергея. Хочется, чтобы было всё хорошо. Но уже сейчас, в наше неспокойное время, видно, как его терзают с разных сторон и с разных политических полюсов. Это ужасно… И это хорошо, потому что говорит о том, что он как автор востребован. А поэтому… пусть следующая книга поразит всех и вся, не смотря на.

Что ещё хочется сказать? Дураки бывают разные — чёрные, белые, красные — но всем одинаково хочется, на что-нибудь заморочиться. Таки, да!

Кубрин худо-бедно воспроизвёл хануриков-чудаков нашего время, но попал в молоко. Ибо его контекст — вневременной. Писатель Олег Тарасов очень точно это подчеркнул: «Да, герои Кубрина, как верно заметил Захар Прилепин, “блаженные, зависшие между небом и землёй, парят в лёгкой невесомости”. Я бы ещё добавил, что парят они и вне времени. Здесь соседствуют “К&Б” и гастроном, “Кинопоиск” и видеомагнитофон из 90-х. Мечтают на Рыбацкой о мотоцикле “Юпитер” или “Урал”, а это уж не менее чем мечта из 80-х».

В этом плане можно вспомнить автора, который работает с современными чудиками, и у него это получается, но… он закладывал иной фундамент. Речь об Александре Цыпкине. Он-то писал о людях, населяющих Патрики, а получился портрет современных россиян. Кубрин писал о людях, населяющих Рыбацкую, а получилась новая часть «Особенностей национальной рыбалки».

Чего не достаёт Кубрину?

Сказать — фактуры, значит, возвеличить себя (москвича) над автором (пензюком). Нет, конечно. Правильнее будет так: не хватает национального колорита, Рыбацкая слишком общая, не за что зацепиться. Даже если воспринимать её в качестве аллегории, встаёт вопрос: и что?

Выпили, начудили, разошлись — это картина уже не художественная, а сакральная. А над сакральным не пошутишь. Поэтому «хиханьки и хаханьки» выглядят горькой закуской к прочитанному на одном дыхании.