ЗАХАР ПРИЛЕПИН И ИДЕЯ ИМПЕРИИ

Настоящее сочинение содержит очевидное стилистическое противоречие. Я пытаюсь построить теоретически нагруженное размышление в диалоге с книгой публицистики, написанной «легко» и адресованной самому широкому читателю. В то же время настоящий опыт имеет, как я полагаю, хотя бы одно оправдание. Дело в том, что Захар Прилепин — тот, с кем имеет смысл обсуждать идею Империи. Во-первых, потому что он мыслит об Империи и спорит о ней; во-вторых, потому что он принадлежит к числу действительных имперостроителей современной России. Как автор, как политик, как организатор, Захар Прилепин находится в имперском тренде российской жизни. Мы не знаем, конечно, одержит ли этот тренд верх. Многим казалось, что тренд этот является чистой симуляцией, пока Россия не начала территориальное движение в 2014 году и военно-политический поход против Запада в 2022-м. Оппонент прежнего «путинизма», Прилепин оказывается в авангарде путинской «спецоперации» (или системы «спецопераций») на Украине, на геополитическом Юге и Востоке, в культуре и идеологии — на политическом фронтире Империи. Как бы мы ни отнеслись к перспективам суверенистского курса Владимира Путина, как бы мы ни отнеслись к общественным достижениям Захара Прилепина, мы не можем не допросить его тексты, если и впрямь желаем выяснить, какой жизнью живет идея Империи в путинской России.

«Чужецарствие»: проблема и сверхзадача

«В этой книге я пытаюсь заговорить распад нашей страны» (с. 5), — эту фразу, первую фразу «Чужецарствия», процитировал каждый рецензент. В конце книги ее основная тема дается в другом ракурсе: «Если правые радикалы придут в России к власти… Грядущий кризис в России выведет на авансцену правые силы… они будут… делать ровно то, что всегда делают наци в любой точке планеты: преследовать левых и нацменов, давить всякий “нежелательный элемент”» (с. 364, 366). Итак, автор предупреждает об угрозе радикального национализма и распаде России под властью правых.

Темы эти: распад страны, приход правых радикалов — кажутся знакомыми, они десятилетиями обсуждаются в левой и лево-патриотической публицистике. Между тем, совершенно особую звучность придает этим темам место, в котором они звучат, — это разговор на политическом фронтире Империи.

Главной публикой «Чужецарствия» является особое политизированное сообщество, назовем его сообществом СВО. В политическое поле, образованное спецоперацией России на Украине, были вовлечены консервативные правые и «консервативные левые», то есть левые государственники и, может быть, лоялисты «слева». Кое-кто видит в этом объединении и его символах, вроде соседства в блиндажах икон Спасителя и портретов Сталина, начало формирования в России нового, синкретического, «метанарратива». Попыткой оформления обсуждаемого союза стало «Соглашение имени Дарьи Дугиной», одним из инициаторов которого был непосредственно Прилепин (о чем он упоминает в книге), — договор левых и правых патриотов об окончании красно-белой распри в период войны с общим врагом. Однако Соглашение требовало усилия волевого и интеллектуального — раз за разом делать выбор в пользу единства и искать язык описания реальности за границами распри. Итак, новый красно-белый нарратив не состоялся, распря не угасла, а только разгорелась — в политическом активе сообщества СВО.

Обсуждая антиленинскую, антимигрантскую, протрампистскую кампании в медиа и в политических кулуарах, Прилепин поднимает вопрос о распре в сообществе СВО. Поскольку спецоперация стала осью весьма существенных общественных преобразований, обсуждаемая распря имеет отношение к выбору вектора наблюдаемых трансформаций. Прилепин, в сущности, говорит, что процесс, запущенный СВО, может привести к нацификации и распаду России. Всякая трансформация является кризисом, всякий кризис грозит катастрофой.

Итак, за знакомыми мотивами просматривается острая проблема в реальном — насущный вопрос (о распре в сообществе СВО). В то же время «Чужецарствие», страница за страницей излагая аспекты вопроса, полнее и яснее обнаруживает свою сверхзадачу — программное концептуальное высказывание о большом русском политическом будущем, прежде всего об Империи. Мы помним еще, что ряд основополагающих трудов классиков марксизма создан в форме полемического трактата или памфлета. В инерции этой памяти мы вчитываемся в полемические бои современности, пусть и не чая найти в дне сегодняшнем мыслителей уровня Маркса или практиков уровня Ленина.

Та империя, которую предлагает прилепинский текст в качестве большой перспективы русской жизни, может быть названа неосоветской.

Фото: Peter Turnley / Corbis / Getty

Проблема империи, идея Империи

Об Империи как идее по-прежнему много говорят. Общим местом современной русской «болтовни» («мнений») на эту тему стало отделение категории Империя от понятия империализм. Советским образованным людям понятие империализма было хорошо известно благодаря одному из лучших произведений В.И. Ленина. Гуманитарный Запад тоже много говорил об империализме: назову таких разных авторов, как Франц Фанон, Иммануил Уоллерстейн, Эдвард Вади Саид. Империализм как ситуация предполагает пространственно-политические позиции «метрополия» и «колония» (не обязательно включенные в контур единого «государственного» образования): метрополия экспроприирует колонию, распределяя образующиеся в системе блага и дефициты в своих интересах. Массовая русская патриотическая мысль склоняется к тому, что в России империя была, а вот империализма не было или почти не было. (Мне гораздо более трезвым кажется другой взгляд: Российская империя имела свойства империи «империалистической», а СССР строил империю без империализма. Причем как РИ не была последовательна в империалистической политике, так и СССР не был последователен в курсе на «без империализма»). Таким образом, империализм — это тема, подверженная отвержению, неприятию, иной раз закрикиванию. Для разбирательства с темой империй это отвержение следует иметь в виду.

Но как определяют империю, если не определяют ее через империализм? Обратимся к публикации крупного специалиста по социальной теории А.Ф. Филиппова «Горизонты империи» (НЛО. 2025. N 193. С. 97–112), где автор проводит противопоставление государств и империй. Под государством, если обобщить современные теоретические представления, можно понимать «своего рода контейнер, содержащий территорию и гражданскую общину, то есть население с основными правами, языком, традициями, хозяйственной и денежной системой. В отличие от такого территориального государства, империя не имеет фиксированной границы и, соответственно, гражданской общины. Большая империя — это схваченный и с большим трудом, через разрешение многочисленных проблем удерживаемый “плюриверсум” политических единств и народов. Границ в точном смысле у него нет, но есть подвижные горизонты» (Филиппов, с. 100).

Кажется, предложенное различие — государство / империя — остается весьма зыбким и умозрительным. «… колониальные империи в Европе граничили между собой как государства, а на периферии, в колониальных владениях, граничили между собой именно как империи» (Филиппов, с. 103). Один и тот же политический союз, например СССР, может быть описан как «государство»: ‘СССР есть общность советских людей, проживавшая в известных границах’ — и как «империя»: ‘СССР есть расширявшееся множество политических образований’. Между тем, как мыслимое целое, империя существует в самосознании элит и практиках распределения и применения власти. Осознав свой политический союз как империю, его элиты — в Китае, в Московской Руси, в Евросоюзе (как империи, находящейся в своем становлении) — мыслят свое царство как единственное в мире и универсальное. Империя есть весь мир, на который простираются сети власти от самого Неба, из Третьего Рима или из «цветущего сада» цивилизации университетов и парламентов (Европы в воображении брюссельской номенклатуры).

Если это мыслимое описать не патетически, а социологически: «… империя — это смысловой горизонт коммуникаций, а именно, коммуникаций бюрократических элит, которые исходят из уникальности своей империи и принимают пространственные границы как временное ограничение своего фактического влияния» (Никлас Луман; цитирую по статье Филиппова, с. 108).

Существует империальная ситуация для элит — существует империализм как ситуация метрополии и ее периферии. Эти ситуации имеет смысл разотождествить, однако нельзя исследовать одно без другого.

Несмотря на кошмарное наследие империализмов, идея Империи сохраняет свою возвышенность.

В исключительно важном сочинении Карла Шмитта «Номос Земли в праве народов» (1950) есть несколько страниц о категории Imperium в контексте христианского Средневековья. Своё понимание Шмитт основывает на двух концепциях (кажется, реконструированных им весьма вольно):

– Respublica Christiana как особое пространство западного христианского мира, ориентированное вокруг Рима (географического, но иногда только «идеологического» Рима), и порядок, образованный царством и священством, находящий воплощение в potestas и auctoritas — власти и авторитете — императоров и пап. Это порядок не раз установленный, но как бы длящийся в игре сил (папы и императоры в борьбе распределяют potestas и auctoritas);

– Kat-echon (катехон) — удерживание мира от прихода антихриста властью Императора, что и длит историю.

Император у Шмитта не король королей, не власть, вобравшая все власти, не могущество над миром — но «поручение», которое принимает христианский король от Respublica Christiana, то есть из сферы, трансцендентной его власти, для удерживания мира, для миссии kat-echon.

Imperium христианского мира нужно понимать как полномочия трансцендентного характера, не прибавляющие и не отнимающие королевской власти как господства над страной (землею, заселенной людьми). Властители получают/берут imperium не для исторических дел, но для продления самой истории как времени продлеваемом. Не для дел правления, а для дел продления.

Вряд ли стоит обстоятельно оговаривать, что подобные смысловые конструкции совершенно не эмпиричны, а строго умозрительны. Ведь и само право всегда включает в себя (едва ли не как своё всё) область высших фикций — мир обязывающих идей, учреждённых над миром дел для проведения в него порядка и смысла.

Если понятие Империя имеет возвышенный смысл (а в русском духовном измерении это, кажется, так), то это смысл над-пространственный и уже временной. Империя, вероятно, мыслится как территория заботы о мировой истории, как пространство, выделяемое под нужды времени.

О конститутивной «нехватке» в высказывании

Затронутых концептуальных горизонтов в «Чужецарствии», конечно, нет, и они были бы в обсуждаемой книге неуместны. Будучи публицистическим сочинением для широкой публики, книга Прилепина говорит об империи на другом коде, на коде «литературных войн».

Прилепин очень неслабый публицист. Некоторые его публицистические выступления в своем роде каноничны; к таковым, конечно, относится яркое в литературном отношении «Письмо товарищу Сталину» (2012). Среди сильных полемических текстов Прилепина отмечу эссе «Отборный козий изюм» (2003), посвященное разбору сочинений Татьяны Никитичны Толстой. Между прочим, в этом эссе найдем мы зерна «Чужецарствия». — Хотя в «Чужецарствии» есть истинно пронзительные страницы и истинно глубокие формулы (например: «Господь неумолим в своем милосердии», с. 359), здесь попытка концептуального полемического высказывания довлеет над всяким литературным замыслом. Это высказывание, повторюсь, программное, однако написанное в рамках кода литературных войн.

Концептуальное задание ограничивает эстетическое воплощение. Код ограничивает развертку мысли.

Если читать «Чужецарствие» с его программной (не полемической) стороны, то можно зафиксировать конститутивную нехватку в предъявленной идее Империи. Эта нехватка выражается с двух сторон публицистического сюжета:

— здесь много о пространстве: анализ прикован к географии и едва ли не игнорирует категорию времени. Как я старался показать, Империя собирается при участии идеи времени, сама идея Империи живет как скрытое продолжение идеи времени. Мы много говорим о борьбе за пространство, о границах и захватах — и вряд ли уже дали себе труд осознать, что империя созидается и удерживается ради того, чтобы пребывать в некотором времени (продуктивном, «оставшемся», разгоняемом, др.). Продолжить разговор об Империи следует с этого места, с места Времени;

— здесь, в книге Захара Прилепина, много о чувствах: об обиде и благодарности, о ненависти и любви. Конструируется политическая история как история аффектированных людей. Между тем, история государств и империй немыслима без истории больших идей и самого ума. Время и ум — скрытые вещи политического. Ум, размещенный во времени, работает на империи и против них.

Вообще говоря, Прилепин никогда не вступал в соперничество с Достоевским или Томасом Манном. В произведениях Прилепина не обсуждаются теодицея и судьба духа в европейской цивилизации. Его проза («Санькя», «Обитель», «Собаки…», «Тума») погружена в аффектированную, плотски конкретную, почти немую жизнь. Таков стиль и метод писателя. Странно судить автора исходя из того, чего в его тексте «не хватает». Однако мы не судим книгу, во многих отношениях превосходную, — мы ведем разбирательство с ее идеей.

В центре — Захар Прилепин на Донбассе

Разбирательство

Прилепин говорит 1) о (пере)собирании русской империи из обломков СССР, 2) о стратегическом союзе России с Востоком и Югом, 3) о новом социализме. Таковы три пункта его программы, его большого нарратива. С этими пунктами и следует нам разобраться.

(1) Реалистический, как кажется мне, взгляд на «остров Россию» должен преодолеть обморочивший нас миф пространства. Россия не имеет никакого органического, судьбой назначенного места как континентальная «евразийская» держава — России суждено занять лишь то место, которое она себе отвоюет. Никакими «своими» или «чужими» наши соседи не являются — мы имеем дело с субъектами в упущенном нами времени. Время распада, отпадения, падения создало тот ландшафт, в котором страна начинает войну за место на планете.

Чтобы собирать империю, нужно запустить другое историческое время. Классики советской культуры провозгласили: «Время, вперед!» Между тем, за ними нельзя повторить, потому что всякий повтор станет «временем вспять». Мы же, помимо прочего, находимся в плену культурного запрета на возвращение, на движение навстречу прошлому: говорят, что в прошлое звать нельзя, что разворачивать историю «вспять» есть преступление против Духа Истории (в те времена, когда о духах выражались ясно, «Дух Истории» звался князем мира сего). Если мы желаем воссоздать евразийскую империю, то нам нужно изобрести новую жизнь в новом понимании времени. С этого, думается, начиналось политическое учение Конфуция — с большого и утраченного прошлого как горизонта общественной жизни. Этот горизонт не появится, пока мы отдаем предпочтение будущему и требуем «образ будущего». Вообще-то грядущего как новизны следовало бы испугаться особым страхом, «страхом Божиим».

Ни одно время нельзя вернуть, но можно войти в общественно конкретное время, где мы храним и собираем мир под гнетом ничтожащих сил века сего.

Понимаю, нельзя сводить вопрос к философическим медитациям, ведь проблема отношений России с бывшими республиками СССР — острейший геополитический вызов. На этот вызов, однако, мы не всегда смотрим вполне трезво. Когда вызов этот обсуждается серьезными экспертами, они обычно говорят: все эти годы мы, Россия, не занимались Прибалтикой, Украиной, Молдовой, Закавказьем, Средней Азией. Приводятся поучительные истории о том, как государство российское и крупный российский бизнес отказывались участвовать в политических, экономических, культурно-медийных «авантюрах» на этих пространствах, а ведь империя предполагает авантюризм на внешнем контуре. В то же время Россия самым зримым образом присутствовала в украинской экономике, политике, культуре, а также в армянской экономике, политике, чуть в меньшей степени культуре. Россию и Украину связывали тысячи проектов — в самом ли деле мы «не занимались» Украиной? Или Арменией? Или Азербайджаном? Конечно, стоило заниматься больше, лучше, талантливее, честнее. Но и с большим напором и талантом — достигли бы мы существенно иного результата? Мы и они действовали в контексте «миросистемы» (по Уоллерстейну), у которой есть объективные мирохозяева — конечные хозяева всех благ, производимых мировой экономикой. Ни один субъект не выдерживает «конкуренции» с мирохозяевами: капиталисты периферийных стран желают приобретать активы на Западе; молодежь периферийных стран хочет учиться в Париже или Оксфорде, в Токио или Нью-Йорке; политики периферийных стран предпочитают евроамериканские международные коалиции. Закон геополитической гравитации действует против «периферийных империй». Активисты на перифериях сами организуют прозападные сети, а все деньги мира образуют такой финансовый круговорот, что вся инфраструктура «встраивает» государства в западоцентричный мир.

С этим миром можно лишь воевать, с ним нельзя конкурировать. И это ставит совершенно трагический вопрос: а почему война лучше (нео)колониальной жизни? Так ли уж плоха колониальная жизнь «бывших республик» в сравнении с войной? Конечно, мы можем указать на Африку (Сахель, восточные провинции ДРК и проч.), на неблагополучие Латинской Америки, на большую зону неблагополучия в Центральной Азии — как на плохую перспективу колониальной жизни. Но, — скажут вам, — где Сахель, а где Эривань.

Прилепин говорит о модели «союзных государств на жесткой сцепке». Эта «жесткая сцепка» предполагает переосмысление концепции суверенитета. А ведь мы выбираем империю, потому что ощутили себя суверенными. Наши соседи тоже провозгласили суверенитет в качестве высшей политической ценности. Суверенные государства как «союзные государства на жесткой сцепке», то есть новый сценарий империи без империализма, — это задача для большого ума (не для моего, уж точно). Как мы поступим с суверенитетом «нации» в новой Империи?

Вот тот набор обстоятельств, который я хотел осветить в связи с темой пересборки империи: нет никакой органики и судьбы — есть наша борьба за место в мире; в том или ином виде «неосоветской империи» нужно возвращать идеальный горизонт прошлого, что предполагает (никем не проговоренный, уж тем более левыми) совершенно радикальный идеологический поворот; империи нужно принять войну как выбор — и к выбору этому нужно склонить наших суверенных партнеров.

И еще одна очевидная проблематизация: сколько «мозговых трестов» и «россотрудничеств» реально занято этими или смежными вопросами (и, кстати, в каких вузах готовят специалистов с казахским, киргизским, молдавским языками)?

Лидер КНДР Ким Чен Ын во время испытательного пуска новой тактической баллистической ракеты «Хвасон-11да-4,5» и усовершенствованной стратегической крылатой ракеты в неуказанном месте в Северной Корее 18 сентября 2024 г. Фото: EPA/KCNA/ТАСС

Продолжение разбирательства

Неизбежна ли война?

(2) Есть, вероятно, другой путь выстаивания в конфликте с миросистемой (если нам действительно нужен конфликт). Это путь создания другой мировой системы.

В августе 2025 года в Китае состоялся саммит Владимира Путина и Си Цзиньпина. В ходе саммита звучала формулировка, решительный тон которой недооценен. Президент КНР заявил, что нам предстоит построить «более справедливую систему глобального управления». Имеет смысл повторить с настойчивостью: чтобы противостоять мирохозяевам, нужна другая система глобального управления. В этой формуле есть нечто очень суровое. Мы с нашей войной-невойной приглашены участвовать, в пока очень непроясненной роли, в системе глобального управления. Вряд ли ошибусь, если скажу, что центром этой системы претендует быть Пекин.

Когда Прилепин говорит, что нашими союзниками в мире стали левые или как бы остаточно просоветские страны: Китай, Индия, Вьетнам, Куба, Венесуэла, Никарагуа, КНДР, — он заводит речь об основаниях альтернативной системы глобального управления. Там всюду левые, — говорит Прилепин. И честно называет в качестве исключения Иран (с. 154).

Что мы понимаем под левыми странами в новейшем контексте? Почти всеми названными государствами управляют союзы автократов и крупных капиталистов. В этих странах ощутимо наследие ленинизма, сталинизма, троцкизма и маоизма. Безусловно, даже в Исламской Республике Иран воплощена партократическая большевистская модель (читайте на эту тему остроумное эссе Алексея Чадаева «Питирим — Рухолле Хомейни», 2018). Речь, однако, идет не о социализме/коммунизме, а значит не о глобальном левом проекте. Речь о политическом устройстве, объединяющем «левые» страны с Россией и Ираном.

Страны, с которыми Россия после начала СВО начала строить более справедливую систему глобального управления, это государства с жесткими суверенистскими правительствами. Сугубо внешним проявлением суверенизма являются так называемые «традиционные ценности». Понятие это имеет строго политический генезис — оно возникло у нас как обоснование тех принципов, которые мы хотим сохранить или ввести вопреки глобалистскому мейнстриму и давлению транснациональных институтов. Такими «ценностями» могут быть не только запрет на однополые отношения, но и, например, смертная казнь, привилегии для конфессий, традиционные кодексы чести и, между прочим, наследие ленинизма. Разумеется, назвать этот ряд феноменов «традиционными ценностями» было бы экстравагантным — традиционалистским является сам принцип: наша общественная жизнь не регулируется извне, от мира сего и от века сего.

Стержнем власти в этих обществах, как правило, является вертикальная идеократическая структура. Иными словами, мы строим союз суверенных идеократий — в том числе из стран, таких как Россия, которые сами находятся в транзите между колониальной демократией и суверенной идеократией. Модель жизни для суверенной идеократии разработана в СССР, потому что первую великую суверенную идеократию современного типа создал В.И. Ленин (у русских царей, иранских шахов и китайских императоров XIXвека была колониальная или полуколониальная идеократия). Потому неудивительно, что названные страны часто интегрируют в свою политическую систему марксистско-ленинский идейный компонент.

Как видим, тема нашего разворота на Юг и Восток имеет два аспекта: пересборка империи из бывших советских республик и участие в глобальной перестройке. А потому, говоря о друзьях и союзниках во внешнем мире, мы имеем в виду очень разное союзничество (что, кажется, в «Чужецарствии» не проговаривается). Снова хочу заострить вопрос: значит ли это, что в Китае и КНДР мы особенно высоко ценим суверенитет и идеократию, а от Беларуси и Киргизии мы хотели бы частичного отказа от собственных суверенистских и идеократических структур? Этот момент требует работы, а не демагогии. Лишь на словах легко соединить «союз на жесткой сцепке» и «суверенизм».

(3) Вопрос о социализме отбросить, однако, нельзя. Конечно, вряд ли Прилепин подразумевает под левым и социалистическим именно левое, именно социалистическое. Судя по всему, тот минимум «социализма», который должны отстоять суверенные идеократии — это социальный прогресс XX века, то есть широкий доступ граждан к образованию, здравоохранению, культуре, а также растущий уровень жизни трудящихся. Этого будет достаточно, чтобы русская лево-патриотическая мысль включила страну в умозрительный «полусоциалистический» интернационал. Между прочим, это очень много, такой социализм везде был бы колоссальным достижением. И всё же это «социализм на минималках». Поправевшие левые умеют влюбиться и в госкапитализм социального государства, достаточно сослаться на Ленина: «марксизм не догма, а руководство к действию» (например: «Чужецарствие», с. 70). Раз не догма, то и у Лукашенко — «социализм».

Владимир Ленин в 1918 году. Репродукция ТАСС

Политическая притча

«Чужецарствие» книга небрежная, вопиюще косноязычная. Кого-то, наверняка, сведет эстетической судорогой от фонтана прилепинских анекдотов про засилье евреев среди националистического актива и прочей «русской» богемы. Кто-то скажет, что большой писатель не имеет права на использование конструкций в духе: «Главный прикол… в том, что…» (с. 302).

Лучший в литературном отношении фрагмент книги — «Черно-белые красные». Здесь рассказана поучительная история о том, как «большевики развязали Гражданскую войну». Провозгласив власть советов, Ленин и его соратники сделали ставку на согласие, честное слово и великое миролюбие народных масс. Прилепин описывает, как раз за разом враги большевиков обманывали их, подстрекали к насилию, распаляли войну там, где большевики предлагали добросовестный нейтралитет. Так, Дзержинский явился лично к мятежным эсерам с требованием выдать убийц немецкого посла Мирбаха. Эсеры, разумеется, взяли Дзержинского под арест; отбивать его пришлось отряду красноармейцев.

Эсеры бежали. Дзержинский, сидевший в подвале кричал им вослед: «Мерзавцы!» Раздосадованный, он тут же подал в Совнарком заявление об отставке. Дзержинский переживал душевный кризис: отчего на все встречные шаги, на все миротворческие декреты, на предельную человеческую честность в ответ такое? (с. 314–315)

И далее — о конце иллюзий:

В Ленина стреляла эсерка Фанни Каплан. Одна пуля раздробила плечевую кость, другая вошла со стороны лопатки и пробила легкое, пройдя в нескольких миллиметрах от сердца. Ленин должен был погибнуть, и не было б сейчас никакого мифа о «кровавом вожде». А если б ранее эсеры убили Дзержинского, а не посадили в подвал, то и о «железном Феликсе» не сложилось бы никаких черных мифов. Остались бы истории двух идеалистов, которые большую часть жизни провели в тюрьмах, мечтая о всемирном братстве.

Но Ленин выжил. И время идеализма закончилось.

Об этом времени, о распалении Гражданской войны рассказано много историй. Прилепинская — и впрямь поучительна. Это рассказ о превращении русских социалистов с их колоссальным идеализмом — в левых макиавеллистов. Это история о том, как идеалы и добродетели ломаются о людей, с которыми приходится иметь дело. Неполный год большевистского идеализма показал правоту старика Макиавелли:

<…> я предпочел следовать правде не воображаемой, а действительной — в отличие от тех многих, кто изобразил республики и государства, каких в действительности не знавал и не видывал. Ибо расстояние между тем, как люди живут и как должны бы жить, столь велико, что тот, кто отвергает действительное ради должного, действует скорее во вред себе, нежели на благо, так как, желая исповедовать добро во всех случаях жизни, он неминуемо погибнет, сталкиваясь с множеством людей, чуждых добру. Из чего следует, что государь, если он хочет сохранить власть, должен приобрести умение отступать от добра и пользоваться этим умением смотря по надобности.

(Макиавелли Н. Избранные сочинения. М., 1982. С. 345).

Искусство «отступать от добра» — ответ на действия злых представителей рода человечества, множества злых («чуждых добру»). Главное — на практике соблюсти границу между злым деянием и искусством «отступать от добра». Не момент ли утраты этой границы зовем мы «сталинщиной»? Не станем вдаваться в вопрос, началась ли сталинщина уже при Ленине.

Сталин и сталинизм отступили с ленинского пути хотя бы в одном — после Ленина практика перестала инкорпорироваться в теорию, начался период «идеологического строительства», то есть доктринерства и массовой индоктринации. Практический поворот в то, что я здесь назвал «макиавеллизмом», требовал от большевизма глубокого перепродумывания не только в области теории «государства и революции», но и в части учения о коммунизме: что такое коммунизм при допущении множества злых в качестве политического фактора?

В той мере, в которой российское общество разделяет культурное наследие СССР, оно обладает коллективной идентичностью, советским «мы», от которого иногда имеет смысл с усилием отстраниться. Наши упования на союз с Югом и Востоком, наша уверенность в возможности собраться в империю с нашими друзьями из советского прошлого, даже сама наша вера в русских людей, их ум и трудолюбие — это оптимистические допущения из «добродетельной» советской культуры, так и не признавшей трагический разрыв в сердцевине человеческой истории.

Возможно, программа «Чужецарствия» не усваивает притчи о «черно-белых красных», остается в области идеологической иллюзии. Вернее, эта программа признает множество злых лишь в мире, который Прилепин саркастически именует «белая христианская Европа». На мир наших друзей и союзников Прилепин смотрит не столько наивно, сколько нормативно: в этом пространстве силы зла не подлежат обсуждению.

Россия. Москва. Вид на Спасскую башню и храм Василия Блаженного на Красной площади. Фото: Сергей Карпухин/ТАСС

Империя нужна

Что помешает нам взять у писателя его тему и начать продумывать ее с иными акцентами? Что мешает нам мыслить заодно, мыслить вместе?

Тексты Захара Прилепина и личность его способны возбуждать зависть — и впрямь завидной цельностью, монолитностью, «глыбностью». Здесь-то, в органической способности мыслить, чувствовать, излагать большими гештальтами, кроется тайна оптимизма, которым пронизаны сочинения Прилепина, даже и этот, исполненный тревоги, текст.

Конечно, большой писатель знает и отчуждение, расколотость, отчаяние. «Экзистенциалистским» сумраком особенно полны прекрасный модернистский роман «Черная обезьяна» (2011) и единственный известный мне автофикшн здорового человека — «Некоторые не попадут в ад» (2019). Но концепция «Чужецарствия» строится из мегалитов. Историю России, считает автор, нужно принимать с благодарностью всю, целиком. Зарубежные страны можно мыслить большими группами, когортами, можно делить страны на левые и правые, а само левое и правое можно не определять, а непосредственно наблюдать как большие, самоочевидные единства.

В «Чужецарствии» — и в «творчестве» Захара Прилепина как «системе» — целое подавляет отдельное, пафос довлеет над логосом, пространство доминирует над временем. В мегалитической оптике на людей можно положиться: люди как человечество — источник добра и красоты, человек в его родовом определении есть чудотворец. А Россия, вся и целиком, есть предмет любви, любования, братания. Прилепинский взгляд слишком правый и слишком оптимистичный — я же предлагаю удержаться на позиции левого пессимизма, остающегося «теоретическим черновиком».

Видеть мир можно и из трещины, из трагического зазора, в фокусе отягощенности рода человеческого злом. Страдающее человечество — страдающее от стихийного и организованного зла, от государств и анархий, от капитализма, от империй и империализмов, в том числе от русского, вполне злого, империализма — заслуживает сострадания. Люди достойны социальной справедливости, которая, однако, едва ли доступна: мы обречены на всё ту же, человеческую историю, которую мы с большим трудом обеспечиваем человечностью и смыслом. Из этого мира доступна идея Империи.

Империя есть большое и сложно составленное пространство, удерживаемое во благе под шквальным ветром «истории», пространство, собранное против деструктирующего свойства мирового времени. В качестве сберегаемого или с трудом возвращаемого блага, в круге которого собирается «русская» империя в XXI веке, выступает наследие прошлого столетия, века двадцатого, как времени колоссальных жертв и исключительных приобретений. Мы слишком легко отдали двадцатый век небытию — выпадая из его координат, мы оказываемся в гибнущем мире. Для возвращения и удержания сокровищ прошлого, «страшного», века нужны инструменты идеократии и социального государства, необходимы большое разнородное пространство и облегающая его система глобального управления.

Необходимы воины и дипломаты имперского типа.

Надобен ум, напряженно существующий во времени.

Нужны писатели.

Автор: Илья Роготнев