Достоевский всегда!

Чтобы попытаться понять Достоевского, необходимо попробовать прикоснуться к иконописи. Научиться читать иконы, понять их символику.

Илья Глазунов, «Ф. М. Достоевский. Белая ночь», 1983

Есть достаточно избитое, если не пошлое, сравнение Федора Достоевского со Львом Толстым, которое является своеобразной системой опознавания. Или – или. Толстой или Достоевский. Кошечки или собачки. В этом сравнении есть смысл, но его необходимо перевести в формат конъюнкции.

Толстой – великое, огромнейшее искусство, возможно, совершенно недостижимое. Достоевский же – не об искусстве. Это категорически иное, и подходить к нему с меркой искусства нельзя. Толстой может живописать все до мельчайших деталей, подробностей, почти невидимых штрихов, и мир в его книгах становится будто живой, а персонажи начинают жить своей жизнью. Он – бесконечно гениальный художник, совершеннейший Пигмалион.

Портрет Л.Н. Толстого. Н.Н. Ге, 1884 г.

Достоевский – иконописец, и его умозрения не в красках, а в словах. Мир, представленный в его книгах, не совсем или совсем не реальный ( и это при неизменном примате реализма), а символический язык иконы. По крайней мере, очень сильно приближается к нему. Сравнивать этот мир с живописью или литературой невозможно, потому как всё рядом будет восприниматься «черным квадратом» или Микки Маусом.

Наверное, ближе всех Достоевский к Андрею Рублеву, который особенно своей «Троицей» явил совершенно недостижимые, надчеловеческие образцы творчества, которое уже и не творчество, а нечто большее. Достоевский приблизился к этому в литературе. Это обратная перспектива проявления «света невечернего» в мире, движение по космологической вертикали: низ – земная горизонталь и тварный мир, обращенный к горнему, к свету. Его творчество, как и иконопись, имеет возвышающий смысл: через онтологический, нравственный и символический планы возводит к сотериологическому. И все это вместе вписано в особое литургическое действо.

«Троица» (фрагмент), А. Рублев

При этом реализм никуда не уходит. Как по отношению к человеку: «При полном реализме найти человека в человеке – это русская черта по преимуществу», – писал Достоевский в записных книжках. Так и по отношению к времени, к его настоящему. Еще в ранней «Петербургской летописи» он писал о важности «современного момента» и идее настоящего момента, жизни в движении. Утверждал, что «цел и здоров тот народ, который положительно любит свой настоящий момент, тот, в который живет, и он умеет понять его». По словам Федора Михайловича, «такой народ может жить».

Реализм еще и потому, что сама икона всегда конкретна, она не плод воображения: изображает событие или лик, а также реалистична в плане ориентации на высшую реальность.

По словам Евгения Трубецкого, «заветная» мысль русской иконописи: «Вселенная как мир всей твари, человечество, собранное вокруг Христа и Богоматери, тварь, собранная вокруг человека, в надежде на восстановление нарушенного строя и лада». Также и у Федора Достоевского проявляется эта симфония красоты и цельности. Он своими текстами стремится к ней.

Кстати, Эрнст Юнгер сравнивал Достоевского с теологом – человеком знающим (в православной традиции используется понятие «видения»). Это раскрывает, например, «маленькая проститутка Соня, которая обнаруживает сокровища бытия в Раскольникове и учит его им воспользоваться. Читатель понимает, что обретение потаенного сокровища не только изменяет жизнь, но и открывает выход к трансценденции». В этом открывании и заключается смысл иконописного письма писателя, книги которого становятся окнами, связующими миры, делая посюсторонний и человека зеркалом Другого. Юнгер сравнивает его творчество с «волнорезом», который «разбивает заблуждения времени» и открывает главное – те самые потаенные сокровища.

Кадр из фильма «Преступление и наказание», СССР, 1969

Ориентация на них – как раз и главное в творчестве писателя, а также преображение заблудившегося человека, преодоление им ада и пасхальный призыв.

Человек у него идет сначала по «гнилым, трясучим доскам, лежащим в луже», затем к «черному, нечистому, грязному» входу во двор и дом, в котором необходимо подниматься по «полуразломанной, скользкой, винтообразной лестнице». Он – «мечтатель», чудак. Улиткой в четырех стенах забивается. Поселяется «в неприступном углу, как будто таится в нем даже от дневного света». Становится «существом среднего рода», эмбрионом, определенной потенцией.

Так же и город превращается в лабиринт, в котором блуждает герой, двигаясь по лестнице вверх-вниз, иногда прячась в каком-нибудь укромном углу, ожидая собственного Минотавра. Всё – проекция внутреннего мира человеческого, который на тех же качелях верха-низа, с теми же самыми многочисленными углами.

Но главное – впереди: евангельский «свет истинный», просвещающий «всякого человека, входящего в мир».

Таково, например, описание своеобразной природной литургии, симфонии красоты в «Маленьком герое»: «Солнце взошло высоко и пышно плыло над нами по синему, глубокому небу, казалось, расплавляясь в собственном огне своем. Косари ушли уже далеко: их едва было видно с нашего берега. За ними неотвязчиво ползли бесконечные борозды скошенной травы, и изредка чуть шевелившийся ветерок веял на нас ее благовонной испариной. Кругом стоял неумолкаемый концерт тех, которые «не жнут и не сеют», а своевольны, как воздух, рассекаемый их резвыми крыльями. Казалось, что в это мгновение каждый цветок, последняя былинка, курясь жертвенным ароматом, говорила создавшему ее: «Отец! я блаженна и счастлива!..»» И через абзац ниже фраза: «Я воскрес»…

Фото: photocentra.ru/Юрий Туряница

Или воспоминания о терзаниях князя Мышкина с его печалью об отпадении от единого хора мировой симфонии:

«Каждое утро восходит такое же светлое солнце; каждое утро на водопаде радуга, каждый вечер снеговая, самая высокая гора, там вдали, на краю неба, горит пурпуровым пламенем; каждая «маленькая мушка, которая жужжит около него в горячем солнечном луче, во всем этом хоре участница: место знает свое, любит его и счастлива»; каждая-то травка растет и счастлива! И у всего свой путь, и все знает свой путь, с песнью отходит и с песнью приходит: один он ничего не знает, ничего не понимает, ни людей, ни звуков, всему чужой и выкидыш».

Погружение в творчество Федора Достоевского равносильно посещению зала древнерусской иконописи в Третьяковке. Немыслимые шедевры, которые можно читать и постигать бесконечно. А где-то впереди – невозможная, совершенно невероятная «Троица». Разве можно после этого идти по другим залам галереи?..

Рейтинг статьи
Подписаться
Уведомить о
guest
0 комментариев
Межтекстовые Отзывы
Посмотреть все комментарии