Петровы в революции

Допустим, человека зовут Василий. Допустим, Петров. Из, допустим, Вологодской губернии — он не так давно распрощался с землёй и ради заработков устроился на водочный завод. И последнее допущение: почему-то он разделял левые, социалистические взгляды. Зададимся антропологическим вопросом: почему? 

Зачем это Василию? Он любил запах напалма по утрам… – простите, запах газеты, принесшей известие о взрыве новой бомбы? Думаю, нет. Взрывам он даже не симпатизировал. Но периодически на глаза попадались те, кому нет-нет да и пожелаешь такой участи. Вот, например, он. Занесённый в город дворянин с французским говорком. Он, кто давеча хозяйски хлестал подаренную хозяином завода водку и пьяно потешался над чумазым рабочим и его чёрным крестьянским прошлым. Приговаривая: «А я таких как ты хлестал!». 

Он, кто не так давно был в Париже и ярко гулял там по поводу сердечного согласия между прогрессивной державой по имени Франция и какой-то там Россией. Радуясь: «Авось научатся чему эти русские у Европы!»

Он, кто зябко поглядывал на холодный купол церкви, ходил в неё для виду и криво крестится там своим похожим на куриную лапку трёхперстием, а по выходу даже эту жалкую молитву забывал и грешил дальше. И хвастал, ностальгируя по дворянской старине, как его отец держал крестьян в узде ударами кулака по послушным зубам.

Наглядевшись на такое, редкое, но бесповоротное, как-то так и начал Василий Петров поглядывать на красные знамёна. На фоне происходившего они казались ему новым куполом. И старым солнцем. 

Но кое-что располагало к этому и культурно, генетически: некто из отцовских братьев, бывавших проездом в семье Василия, говаривал про Домшинский приход. Где люди молят Небо за Землю — двуперстием. 

Сам Василий туда не ходил, с дядьями контакта не поддерживал. Но что-то очень уж родное слышал он в словах отцовского брата. По его мудростям была раскидана непроницаемая, увязшая в древности, но совсем недавно где-то виденная Василием этика. Например, носители этой этики не любили «иерархию». У этого слова больно скучный и молчаливый смысл. А они жили настолько вместе, что не понимали: как вообще можно жить и думать одному, всё о себе да о себе? 

По рассказам дяди, в местный приход раз эдак в год заходил очень обеспеченный купец, спонсировавший пару местных предприятий и… некоторых революционеров. На манер Саввы Морозова. (Старовер старообрядцу рознь: в Домшинском приходе на купца смотрели с недоверием, но двуперстие роднило людей и сквозь бурелом социальных каст.) 

А ещё эти люди находились, как бы помягче сказать, в «андеграунде»: и этим были похожи на авторов магических слов на страницах некоторых запретных газет и листовок. 

Сам Василий не особо верующий. Пару раз бывал с отцом в церкви, и всё. А газеты и листовки выбили из него веру окончательно.

Хотя как сказать, «окончательно». Другие газеты пестрили стихами петроградских поэтов, и в их ворожбе Василий не мог не найти что-то родное. Бог его не тешил, но вот «крест», «молитва», «церковь», «вера» были близки. Просто Бог… Что с Богом не так? Бог – весьма человек, а даже коли он хоть немножко человек, он не может не ассоциироваться с теми, кто говорит от его лица. А их Василий ой как не любил. 

В деревенском детстве ещё ладно: глашатаи сельских церквушек были люди простые и работящие, и даже их трёхперстие радовало глаз, покоило ум. Но в городе всё было по-другому. В городе даже аристократ с трёхперстием блудил напропалую. А попы на это смотрели сквозь пальцы, их больше заботил жир на собственных, чем благочестие в перстах молящегося. 

Вот, вот откуда парадокс: Василий веры сторонился, но не потому, что отрицал её свет! Он отрицал тьму, пенившуюся на дне этой веры. И не в последнюю очередь вдохновили его на это самые что ни на есть верующие.

Наверное, именно так в поздние годы Николаевской Руси пришёл к атеизму не один только Василий. Не ради того чтоб потрясти грязью собственных сапог над верой, но потому что над ней уже потрясли. И не сапогом. На красном знамени мерещился очищающий огонь нового купола, старого солнца. Так в рядах нигилистски настроенных социалистов вдруг возрождалась ещё более древняя религиозная традиция, чем та, которую они кляли и рушили. Сами того не понимая, они становились ярыми архаиками и традиционалистами. Алча увидеть хоть фундамент храма прогресса, они подыскивали ему дизайн из древности, не тронутой даже модерном.

Что станет с таким Василием, когда придет Революция? Разумеется, с ним станет красный флаг. Потом, правда, его наверняка кинет под чёрный или зелёный, но пока так. Пока только осень 1917-го, пока лишь прохладный ветер, сдувающий февральскую спесь – крохотные сомнения. Ещё сомнения, ещё. 

И так до следующей весны: пока не подъедут газеты со «Скифами» Александра Блока. 

Василий почитает, и строку – «с раскосыми и жадными очами!» – воспримет ни капельки не иронично, всерьёз; а когда посмотрится в зеркало, то ещё серьёзнее. При всем физиологическом несовпадении он уловит нашёптанный Революцией дух, взламывающий даже привычные черты лица.

И думаю, история Василия Петрова и его веры на этом почти закончится. Мы вернемся к ней минутами позже, а пока предположим, как о своем предке скажет – допустим! – Анатолий Петров. Скажет век спустя, уже в новом тысячелетии. Анатолию отечественное образование предоставит самый демократичный выбор насчёт Революции: во что верить? Во что-то одно: то ли быдло восстало и раскричалось, то ли аристократия только и делала, что булкой французской хрустела, и всё. Всё. 

Анатолий много лет будет плутать между этих угловатых теорий, сторониться их зубастых слюнявых пастей — и только годы спустя вдруг посреди них скрипнет позабытое слово: «евразийство». Сначала Анатолий не поймёт, что это вообще такое, но как поймет, не поймёт уже совсем другого: как? Как он мог не знать этого слова? Оно ведь половину девяностых шипело, в нулевых распоясалось, в десятых крепло с одышкой, а он не знает! А почему? Как так получается? 

Видимо, предположит Анатолий, кому-то выгодно, чтоб дальше бились условные Красные и Белые. На их крови кто-то набалтывает привычный вкусный коктейль и попивает с видом сноба и знатока. 

Позиция более сложная никому не нужна, сложность предполагает не крик и вопль, но разговор. Или сложный монолог на два лихих томика сочинений. Такие Анатолий, сходя с ума от вскрывающихся тайн, обнаружит у Петра Савицкого, Николая Трубецкого. Там высланные со своей Родины пророки рассказывали о раскинутых в тысячелетнем русском прошлом причинах 1917-го. 

Даже в свежих изданиях их писем и эссе Анатолий увидит засохшие слёзы злобы, обиды и горечи! Сидя на Западе, они провозглашали русский Восток. Им не всегда нравилось, что они делали, но они поняли, что набрели на что-то если не истинное, то правдивое. А этого уже достаточно, чтоб не иметь дела с ложью.

Анатолий начитается сих мужей и задумается. Нет, сперва почувствует: вот оно! Романо-германское иго. В точку, так и было! 

А потом задумается. Чего-то не хватает. Анатолий, в отличие от своего предка, человек уже вполне верующий. Некий скепсис имеется у него по поводу того, как к нему эта вера попала, но в одном он уверен абсолютно – в церквях и храмах. И он не понимает, как у них рука поднималась? Тогда, в семнадцатом, тогда, в Гражданскую. Как?

Он найдет свой печальный ответ в книге одного историка. Не любитель долгих рассуждений и фактуры, он проскользнет к заключению и ошалеет: под конец книги историк тоже превращается в пророка. В пророка прошлого. Он прицепит недостающий вагон к локомотиву истории русской Революции, которая, по его мнению, началась едва ли не за триста лет до её официальной даты. 

Сходя с ума, Анатолий побежит смотреть его ролики на «Ютубе». В одном окажется, что историк пошел еще дальше. Спеша, расталкивая локтями столпившуюся научную бестолочь, лишь бы успеть сказать – не истину, так намёк на неё, не верное суждение, так важный-важный миф. Так он и произнесёт всего одно слово: «Христианство».

Оказывается, в одной из передач историк предположит нечто вовсе зловещее. Вопреки популярной версии, Русь крестили не так и не те. Нет, что огнём её крестили — это Анатолий и так знал, не шибко понимал, но принимал: сурова история, но история. 

Но что крестивший её князь почему-то святой у католиков, и что греческая церковь ничего-то про это крещение не записала, и что символ веры там арианский, и что сквозь крестивший огонь сияла окровавленная сталь, и что почему-то в сталь эту благословенно бил свет заходящего на Западе солнца. Этого Анатолий знать не мог. Как и другого: что иной Рюрикович, будь он варяг или уже крещёный, оказывается, был что ваш Бирон: ледяных бань еще не изобрёл, но жестокого монгола с богом-Небом над главой ему могли бы и предпочесть. И вообще: а не Русь ли первая на Восток пошла, толкаема отнюдь не мученическим крестом с Запада?

Анатолий побоится читать и слушать дальше. Вновь проходя мимо вологодского храма, он будет думать: о многом думать. Не понимать, так объяснять. Объяснять, как его предок Василий Петров мог, наверное, всё-таки мог, увидеть в прорехе красного знамени двуперстие, а то и кроху незабытого неба. Мог в топоте красной конницы расслышать эхо рокота Великой Степи, а в тачанке за пулеметом увидеть скифского стрелка в золотистом шлеме. Мог он и, ревя, уже когда разгорится Гражданская, подышать дымом взорванного храма. И уже потом заплакать, осознав: опять не угадал!

Анатолий сам слезу пустит, но его странно успокоит тяжелая мысль: а знаешь, всё равно бы кто-нибудь взорвал тот Храм. Будучи евразийцем, его хоть отстроить легче. 

Так что не жди родной Степи лишь в случае напасти: зови её, пока мир.

Оказывается, она одна понимала, как у нас тут всё устроено.

Автор: Артем Канаев

Предлагаем вниманию читателей очередную работу, присланную на конкурс исторической публицистики имени Александра Пыжикова.

Об авторе: Артем Алексеевич Канаев, Санкт-Петербург, 22 года, студент НИУ ВШЭ (СПб).