Русофобское: Реверберации

Ах, как это по-русски – вставить в название никому не ведомое иностранное слово для веса и загадочности. Почему «Ы»? Чтобы никто не догадался! Чего ждать от книги с таким жирным оксюмороном в названии? Немногого. Цель у сборника благородная – познакомить читателя, избалованного великим русским романом, с рассказами и повестями, которые у нас традиционно, как заявлено во введении, неохотно читают и экранизируют. Тот же, кто следит за книжными новинками, знает, что формат сборника рассказов сейчас крайне популярен. Массовому читателю тяжело и неудобно читать большие тексты, а книги, похожие на пестрые ленты социальных сетей, заходят на ура. Конкретно на этот сборник меня вывел интерес к русским авторам, как говорится, третьего ряда, которых здесь – каждый второй.

Авторы в подборке разделены на своеобразные дуэты, далее по списку.

Николай Лесков и Наум Ним. Первый и последний рассказы, прелюдия и финальный аккорд, концентрированная хтонь. Место действия соответственно – армия и тюрьма как две оси национального характера, полюсы максимального бесправия. Параллели настолько очевидны, что один из заключенных у Нима читает тот самый рассказ Лескова, которого принято считать великим стилистом. У него героев наказывают, а подлецов награждают. У Нима слабый ломается, а его доламывают. Начальство дуркует и там и там. Читать невозможно при уровне эмпатии чуть выше нуля.

Всеволод Гаршин и Антон Чехов. Дебютный рассказ Гаршина «4 дня» (1877), после которого на него сразу обратила внимание читающая публика. Полуавтобиографический, скупой на художественные средства, пронзительный. Лучший рассказ о войне в этом сборнике. Я читала тексты не в той последовательности, которую задумал составитель, и очень свежо Гаршин воспринимается после вязких, обильных и неуместных тоже пишущих о войне Слонимского и Лавренева.

Повесть зрелого Чехова «В овраге» (1899) хрестоматийная, на людей, знакомых с ним по школьной программе, производит неизгладимое впечатление. Мрачность сюжета компенсируется его символичностью, все персонажи – чистое воплощение идей, а не живые люди. И даже тут Чехов не отказывает своей наблюдательности – ироничные замечания и анекдот о дьячке, который объелся икрой, сделали повесть одним из самых интересных текстов сборника.

Чехов в Мелихове с таксой Хиной (1897) / Википедия

Александр Иванов и Иван Бунин. «Стереоскоп» (1909) – единственное опубликованное при жизни художественное произведение А. П. Иванова, искусствоведа, специалиста по Врубелю. Примечательная задумка, местами интересные описания, финала как такового нет. Видно, что это чисто писательский эксперимент, однако сумеречная атмосфера действительно создана.

Этюд «Снежный бык» (1911) Бунина я бы назвала стихотворением в прозе, настолько кристальный в нем русский язык. Щемящий, меланхоличный, коротенький текст, гладкий и красивый, как жемчужина. 

«Половина двора в тени, половина озарена. И старые, косматые белые лошади, дремлющие в этом свете, кажутся зелеными».

Михаил Слонимский и Борис Лавренев. Моя любимая пара, ради них и затевалось чтение. Обоих не знала до этой книги, оба участвовали добровольцами в Первой мировой войне, после чего и начали литературную карьеру, оба в 1927 году приняли участие в коллективном романе «Большие пожары», публиковавшемся в журнале «Огонёк», оба впоследствии литературно обслуживали власть и занимали все возможные посты в писательских Союзах. У Лавренева еще и две Сталинские премии первой степени. Оба рассказа про Первую мировую.

Никита Елисеев / Википедия

«Варшава» Слонимского (1937) – сюрреалистичный поток сознания контуженного убийцы-корнета, в антагонистах которого кандидат Кроль с жизненной философией «деньги будут, женился, дети пошли и собственный автомобиль», беспринципная Мариша из цукерни, ее одноглазая мать со склонностью к колдовству и радостно хохочущий конь корнета. «Гала-Петер» Лавренева – не менее сюрреалистичный поток, но тут действуют поручик Григорьев, любящий шоколад, его беспринципная невеста Ляля, представитель компании «Гала-Петер» (поставщика шоколада на фронт) Жорж Арнольдович Шныркин, фельдфебель Перетригубы и колченогий Нифонт Огурцов.

И там и там адюльтер на фоне войны, все сходят с ума, кипят страсти, кони ржут. Женщина в тылу – главный источник порока, сосуд греха, у обоих авторов зарифмованный с чем-то сладким (шоколад/цукерня) для наглядности, конечно, чтобы ярче на этом фоне выступили ужасы войны. Как я сказала выше, страшнее всего про войну написано у Гаршина – так вот там ни страстей, ни женщин, ни лошадей, ни шоколада, а только человек наедине с собой. Выдающийся контраст и, напротив, удивительное созвучие до пародийности у Слонимского и Лавренева. И написано так, что я через страницу сохраняла цитаты. Вот из Лавренева: 

«Залетевшим снарядом разнесло гнездо пулемета, искрошив в железные клочья сам пулемет и в клочья говядины трех пулеметчиков».

Андрей Платонов / Википедия

Евгений Замятин и Андрей Платонов. Замятин для меня писатель-загадка, ни одного его текста не могу дочитать до конца, не понимаю, неинтересно. «Рассказ о самом главном» (1923) также прошел мимо меня стороной, и я так и не узнала, что же самое главное. «Епифанские шлюзы» (1926) – стилистически еще не тот Платонов, к которому мы привыкли, но уже присутствует тенденция к драматизации. Герой «Епифанских шлюзов» реальный исторический персонаж — английский капитан Джон Перри после 17 лет в петровской России вернулся на родину, недовольный постоянной задержкой жалования. У Платонова же его арестовали и казнили таким зверским образом, что даже Наум Ним позавидовал бы такой литературной выдумке.

Владимир Набоков и Александр Солженицын. Объективно самая именитая пара, но рассказы не самые известные и в сравнении с остальным их творчеством довольно блеклые. «Групповой портрет, 1945» (1945) любопытная и меткая, идеологически неожиданная для Набокова вещь. «Случай на станции Кочетовка» (1962) – литературный заказ, солженицынский стиль, не более. Все-таки для меня он автор исключительно больших форм.

Михаил Зощенко и Даниил Хармс. Хармсовская «Старуха» (1939) великолепна, текст для меня не новый и любимый. Зощенко взяли исключительно для того, чтобы отметить привычку не смывать за собой как черту национального характера.

Арест Хармса в 1931 году, фото из следственного дела / Википедия

Составитель во введении говорит, что новеллы в сборнике попарны. Но их 15. У меня ни с кем не зарифмовался Бродский. Насколько он интересен в поэзии, настолько же скучен в прозе. «Коллекционный экземпляр» (1991) не примечателен ничем, кроме основного посыла – «рос я в стране, содействие интересам которой было для её уроженцев немыслимо» – и мог бы без последствий минуть этот сборник.

Итак, нехитрая арифметика по итогам книги: 

обваренный младенец – 1; 

мертвые старухи – 2; 

изнасилованные мужчины – 3; 

жертвы войн – миллионы; 

невинно осужденные – все.

Иосиф Бродский в ссылке на поселении в Архангельской области, 1965 / Википедия

В любых подборках крайне важен составитель. И мне вполне понятна позиция конкретно этого. Ни в одном тексте он не отступил от цели продемонстрировать паноптикум национальных черт и бестиарий уязвленных характеров. Тщательно подбирал. Удивляет только, что люди с такой гармоничной и четкой позицией очень любят рассуждать именно о русском и русскости, а не о кулинарии, например. Вот бы кто-то с такой же ясностью объяснил преимущества окрошки на квасе перед кефиром. Боюсь только выяснится, что окрошка – блюдо нерусское, потому что вкусное, а русское хорошим быть не может. 

Автор: Алеся Фокина