Страсти «Добровольца»

Роман «Доброволец» Кирилла Минина почти сразу после выхода оказался впутан в литературные дрязги, совершенно не связанные с эстетическим измерением произведения. Обойти их молчанием – как раз в силу их показательности – представляется неправильным.

Ещё до публикации книги в пространстве окололитературного «Телеграма» начала продвигаться конспирологическая теория, что автора романа, Кирилла Минина, молодого человека 99-го года рождения, воющего на Украине в статусе контрактного военнослужащего, на самом деле не существует, а роман написан группой авторов, литературными неграми, а то и вообще ИИ.

Одним из главных глашатаев версии о «несуществующем» писателе оказался автор известного романа о штрафных воинских частях.

«Чувствуется работа слаженного коллектива маститых литераторов,  – писал разоблачитель, – родивших образ юного добровольца с литературными дарованиями, написавшего дебютный роман, зарекшегося больше ничего не писать и, «возможно, погибшего при последнем бз».

Всё произведение, с неотступающим упорством стенобитного бревна доказывал наш борец за правду – хотя «доказывал» неверное слово, подразумевающее определённую аргументацию, проверку суждений и подтверждение их истинности, а ничего подобного сэр-разоблачитель не демонстрировал; значит, правильней будет сказать «утверждал»… так вот, всё произведение, с неотступающим упорством утверждал он, написано «слаженным коллективом литераторов», потому что… потому что ему так кажется, вот почему.

Россия. Забайкальский край. Чита. Военнослужащие во время мероприятий по случаю окончания курса подготовки мобилизованных в окружном учебном центре Восточного военного округа (ВВО). Фото: Евгений Епанчинцев/ТАСС

Тезис о несуществовании автора «Добровольца» вполне прагматично использовался автором романа о штрафных воинских частях для сведения сугубо литературных счётов с издательством, издавшим дебютанта. И не было бы ничего плохого в том – обычная история литературы; через десятилетия подобное будет также интересно читать историкам культуры как и летопись борьбы рапповцев и попутчиков в 20–30-х, перестроечную войну всех против всех или жэжэшные страсти нулевых – к тому же в процессе проявляется занятная саморазоблачительная антропология, и читая пассажи автора-правдоруба о том, что «пастись там, где люди уже все до вас сказали, расписали и обозначили, смысла мало» – будто из последних сил сдерживаясь, чтобы не закричать: «Где Я! Я все рассказал, расписал и обозначил!» – имея в виду, видимо, всё направление современной военной прозы, – испытываешь, на самом деле, только благодарность живучести традиции дискуссий о литературе в нашем богоданном Отечестве, сколько читательской радости оно нам несёт…

Не было бы ничего плохого, повторюсь, – если бы ради красного словца сэр-писатель не решил утверждать, что реального человека, автора-дебютанта, русского солдата в конце концов – не существует.

На самом деле если просто хотя бы на несколько секунд попробовать удержать эту мысль в голове – подобное поведение просто-напросто невозможно осознать, оно непостижимо: взрослый человек, состоявшийся автор с именем – голословно заявляет, что история жизни, любви и боевого пути другого писателя, его молодого коллеги – выдумана литературными неграми, что она подделка, симулякр, нейрослоп. Не имея на то никаких оснований, кроме заявления от редакции об изменении фамилии автора, и своих – вполне понятных и откровенно артикулируемых – целей по продвижению собственной литературной продукции.

Фото: TASS/ dpa/picture-alliance

И вполне отдавая себе отчет, что определенная часть аудитории навсегда примет эту позицию, и автору «Добровольца» – когда он вернётся, хотя бы в отпуск, и ему выпадет возможность первой в жизни презентации своей книги – придётся иметь дело, в том числе, с бытованием мнения, что его, оказывается, не было. Его выдумали. А если случится худшее – подобное придётся выслушивать его матери.

Нет, конечно, – если автор романа о штрафных штурмовых частях хотел перещеголять Солженицына, в определенных головах канонизировавшего версию «украденной рукописи «Тихого Дона» Шолоховым, – то всё правильно. Подражая кому-то, крайне важно пойти дальше объекта подражания. Солженицын, к слову, тоже не любил, когда кто-то пасся там, где он «всё рассказал и расписал», – на эту тему много в письмах Шаламова.

Ну да каждый живёт свою интересную жизнь и границы допустимого ставит где хочет.

Александр Солженицын

Описав реалии окололитературного бытования романа «Доброволец», можно перейти к самому произведению.

На обложке книги, под её названием, красуется: «Письма не о любви».

Отсылка к Шкловскому и его ZOO обещает эпистолярный роман. Произведение в письмах – более чем почётный жанр, но перед нами не совсем он.

Перед нами рассказ молодого человека о своей жизни, любви и об участии в войне, на которую он отправился добровольцем в начале осени 2022 года. История любви и военная линия – образуют в хаотичном переходе из одной в другую единый монолог, только иногда обращённый к любимой девушке главного героя. 

И на самом деле, если бы разговор о книге можно было исчерпать разговором об этих линиях, образующих роман «Доброволец», – разговор, к сожалению, получился бы непродолжительным. Потому что сами по себе они не ощущаются достаточными для создания романа.

Мучительная, иссушающая и руинящая мозг и душу героя любовь, будучи перенесённой на бумагу, оказывается… простой и понятной историей чувств молодых и глупых людей (в том плане, как молодыми и глупыми были все на планете Земля), не справившихся со своими чувствами. Мальчик любил девочку, даже двоих, а девочка – на самом деле две девочки, но важна главная – любила мальчика, но у них не сложилось, им от этого больно, и всем грустно – но великая трагедия от подобной жизненной неудачи никогда не родится; как пел Борис Усов: «От любви не умирают. Значит, будем умирать / от урлы на остановках и похмелья».

На презентации книги «Монголия» в МДК, 13 февраля 2018 года / Википедия

Для великой истории в духе Гюго, Тургенева, Ромена Гари, Эдуарда Лимонова или того же Виктора Шкловского – нужно что-то большее, особенно на уровне поэтики текста, открывающего нечто новое в самом выражении лирического чувства, преображающее знакомый каждому опыт в откровение о чуде и муке безрассудной любви, от которой нет спасения.

Безусловно, историю отношений героя с любимой обязана высветить в ином ракурсе и объеме военная линия, ключевая для романа и определяющая его жанровую природу.

Но, да простят и постараются меня правильно понять читатели, война в романе «Доброволец» не слишком выделяется на фоне военных романов последних лет – ни сюжетно, ни структурно.

Вполне знакомая, даже в определённой степени каноничная история фронтовой жизни: учебка, переезд за ленточку, закрепление на участке, рытьё окопов, хаотичные бои, фронтовая сумятица, русские солдаты всех возрастов и вариантов биографии, обстрелы, дроны, лесопосадки, обещания командования о налаживании снабжения, оторванные руки и ноги, быстрая и небыстрая смерть и рытьё, рытьё окопов, окопов, потому что чем глубже в землю, тем вероятнее, что земля тебя примет позже.

Россия. ЛНР. Подготовка экипажей боевой машины поддержки танков (БМПТ) «Терминатор» в зоне проведения специальной военной операции. Фото: Александр Река/ТАСС

«Я видел через амбразуру, что вдоль дороги бегут в сторону тыла какие-то солдаты. И вдруг новый для того дня звук. Бам, бам, бам, бам, бам, бам, бам, бам. Выходы РСЗО «Град». Восемь ракет, которые упадут в шахматном порядке и покроют площадь, примерно равную футбольному полю. Реактивный гул, грохот первого, второго – и так до восьмого заряда. Осколки стучатся в бетонный конус. Второй залп. Ещё восемь ракет падают рядом, ближе. И третий залп. Упавший в десятке метров от нас. Земля дрожала, каждая ракета была, как сильный удар по голове. По дороге два связиста пытались подтянуть кабель полёвки. Одному связисту оторвало руку, и он истёк кровью, а второй словил в себя десяток осколков и моментально умер».

Такую войну уже показали в своих книгах Филиппов, Николаев, Лисьев, Туленков, авторы сборников, выпущенных издательством «Чёрная сотня», – одновременно изображая в своих книгах нечто большее, чем просто война. О такой войне пишут бойцы в телеграм-каналах, о ней будут написаны ещё множество хороших романов и повестей, сняты фильмы и сериалы. Можно говорить о выкристализовавшемся жанре современного военного романа, имеющем свои родовые черты, – и необходимо трезво говорить, что опыт людей на войне, всегда уникальный и единственный в своём роде, будучи перенесённым в литературу, обретает общие, жанровые черты – и потому обязан быть бóльшим, нежели просто историей бойцов, если мы ведём речь о настоящей литературе. Иначе можно говорить о иногда хорошей, иногда похуже – но жанровой литературе, как, например, романе о врачах.

Да, в романе «Доброволец» есть конкретные художественные удачи, связанные с военной линией: галерея лиц товарищей главного героя, тяжелейшая дурная бесконечность окопной жизни, хаос боёв и опрокидывающий сознание ужас артобстрелов – и полноценное погружение в ситуацию едва ли не самого отчаянного момента войны на Украине, а именно периода после отступления российских войск из Харькова и объявления мобилизации. Именно время мучительного и окончательного краха иллюзий о быстрой войне, а также критического – порой близкого к паническому – положения дел на фронте, будучи изображённым глазами конкретного русского солдата, наблюдающего воочию на своём участке кризис военной машины, стремящейся выиграть время на переорганизацию ценой – скажем прямо – жизней таких, как главный герой, изображены и отображены в романе потрясающе. Разлад и разнос механизма пересборки армии на ходу – по всему фронту – отражается и на участках, где оказывается протагонист, и резонирует с историей его внутренней драмы и переживанием ситуации на границе жизни и смерти.

Россия. Боевая работа танка Т-80 БВМ первой гвардейской танковой армии группировки войск «Запад» на Купянском направлении в зоне специальной военной операции. Фото: Александр Река/ТАСС

Но всё же настаиваю – если бы «Доброволец» исчерпывался только как роман о любви и войне, то – на момент 2026 года – о нём возможно было бы говорить только как об ещё одном романе о СВО. Хорошем романе, в отдельных сценах – потрясающе сильном (сцены, следующие за задержанием главного героя военной полицией, – одни из сильнейших и шокирующих в современной литературе вообще, после которых все вопросы о том, почему автор скрывается под псевдонимом, снимаются у любого читателя: подобные откровения могут создать проблемы кому угодно), но всё же – укладывающимся в определённый канон произведении.

Только на самом деле «Доброволец» – один из важнейших романов последних лет как раз потому, что не исчерпывается только темой войны и любви.

Самое интересное в «Добровольце» и главная художественная удача романа – это его главный герой.

Можно только поражаться, что вся критика – а она была и адекватной (например, рецензию Антона Осанова, хотя и отличающуюся откровенной предвзятостью, можно рекомендовать как добросовестный отзыв) – прошла мимо этого очевидного факта, без которого разговор о книге не то чтобы неполный, а просто неадекватный, что и должно было продемонстрировать рассуждение выше, рассматривающее «Добровольца» без учёта фигуры главного героя.

Рассмотрим же нашего безымянного протагониста внимательнее.

Главный герой вырос без отца в маленьком городке Ленинградской области, в окружении и обстановке, застывшей на границе между адком хоть как-то терпимом и геенной уже беспросветной.

Он чувствителен, неглуп, но слишком просто судит обо всём; справедливости ради, ему хватает вкуса зачастую иронически относиться к собственным суждениям.

(Сейчас, наверное, самое время сказать: естественно, мы проводим линию между героем и автором; даже если роман автобиографический – мы имеем дело с романом.)

Военнослужащие ВС РФ во время доставки питьевой воды в воинские формирования в зоне проведения специальной военной операции на Запорожском направлении. Фото: Александр Полегенько/ТАСС

Он закончил школу, поступил в институт, покинул его недоучившись, отслужил в армии – и во всём и всегда ощущал себя лишним. Он никогда не действует со спокойной уверенностью, наоборот – всегда с ним случается что-то, перед чем он в растерянности застывает, будто упиваясь собственным неумением жить, признавая себя проигравшим до того, как взялся за дело. 

«Когда-то у меня была иллюзия, что если я перееду в Питер, то всё будет хорошо, жизнь будет такой, какой пожелаю. Буду любим, ценим другими, окружён людьми, мне близкими по духу, с которыми даже самый хмурый день покажется не таким уж и плохим. Всё это были жалкие грёзы. Я осознал это к концу первого курса. Я ни на что не способен, кроме страданий. Мне так казалось. Как бедняк не способен понять философию богатого, так и я не способен приблизиться к счастью».

Строго говоря, все «мирные» сцены романа рисуют портрет человека, страдающего от того, что можно назвать «выученной беспомощностью». Во всех событиях он занимает либо позицию с краю, либо попросту пассивную, даже в отношениях с девушками – не говоря уже, например, о сценах срочной службы, подробно останавливающихся на эпизодах его унижения в казарменном быту.

Россия. Херсонская область. Военнослужащий во время боевой работы артиллерийского подразделения крымской бригады береговой обороны в зоне проведения специальной военной операции. Фото: Алексей Коновалов/ТАСС

Важной частью портрета является одно предложение, касающееся попытки главного героя создать в институте литературный кружок:

«Концепция нашего кружка имела ярко выраженную романтическую наклонность – мы хотели перестать быть инцелами и хотели, чтобы девочки приходили на наш кружок и восхищались нашим умом и начитанностью».

Понимаете, если парень сам себя называет инцелом – дела совсем плохи.

Инцелы – это ведь не просто смешные чудики из интернета, обвиняющие женщин в отсутствии сексуального интереса к ним персонально. Когда парень называет себя инцелом – он расписывается в собственной мужской неполноценности, не метафорически – буквально, так как ключевым тезисом для инцелов является признание факта, что есть мужчины, женщинам интересные, а есть неинтересные – и это непоправимо. Для невыигравших в биологической лотерее остаётся только сулящий минимальные возможности путь максимальной социальной реализации, открывающий дорогу к женскому, хм, сердцу.

Пускай подобная личная характеристика была высказана полуиронически – в комплекте она служит важным штрихом портрета героя романа.

И наверное, вы ждёте тезиса, что по-настоящему интересно в «Добровольце» то, что подобный персонаж уходит на войну.

Да, безусловно, – уход такого персонажа на фронт уже интересен.

Но по-настоящему удивительно другое: вопреки самой простой и напрашивающейся линии сюжета – истории инициации, превращения мальчика в мужчину – главный герой остаётся на войне ровно таким же.

Он вечно растерян. Его понукают старшие, заставляя выполнять самую тяжёлую работу, – а однажды даже выпинывают из блиндажа во время обстрела. Преодоление тяжбы окопного существования никак не преобразует его внутренне.

Россия. ЛНР. Военнослужащий во время подготовки экипажей боевой машины поддержки танков (БМПТ) «Терминатор» в зоне проведения специальной военной операции. Фото: Александр Река/ТАСС

Большая часть непосредственно военной линии романа выглядит примерно так:

«Только рассветало, мы принимались за яму, подкапывали вход, ровняли стенки и углубляли. Лопат было всего две. На весь взвод в двадцать пять человек. Их раздобыли в деревне, находящейся в паре километров от нас. Соответственно, копали мы по очереди. И так уж получалось, что когда за лопату брался я, то копка моя была медленнее, чем у мужиков, и качественно хуже».

И проходя в компании с главным героем такой боевой путь, в определённый момент становится ясно: «Доброволец» – не история в духе Ремарка и Хэма, Бондарева и Быкова, Барбюса и тем более Юнгера.

«Доброволец» – это Осаму Додзай. Исповедь неполноценного человека.

Главному герою романа Кирилла Минина невыносимо в мирной жизни, невыносимо на фронте, невыносимо с девушками, невыносимо без них. Не раз и не два в романе он откровенно пишет, что если вот это всё и есть жизнь – непонятно, зачем её жить. Он формулирует гамлетовские дилеммы на войне так же, как в миру. И на протяжении всей книги последовательно убивает надежду на возможность лучшего – в финале прямо написав, что единственную свою любовь он, видимо, никогда не любил.

Изобразить подобного персонажа как русского добровольца на войне – это… поразительной художественной смелости поступок, задающий совершенно новое измерение эстетическому измерению произведения.

Любой человек, каких угодно душевных и нравственных качеств, современной русской культурой будет оправдан, если он пошёл на войну добровольцем. Малодушие и трусость в описании русского солдата и тем более глумление над ним – остались в прошлом… что не могло не привести к унификации, определённой лакировке героя отечественной военной литературы последних лет.

Русский солдат преодолевает страх. Он открывает второе дыхание, когда тяжесть войны кажется невыносимой. Он никогда и ни при каких обстоятельствах не может утратить достоинства.

Россия. ДНР. Донецк. Военнослужащие подразделения противовоздушной обороны первой славянской бригады первого армейского корпуса во время работы зенитной установки ЗУ-23 на автомобиле «Урал». Фото: Дмитрий Ягодкин/ТАСС

Есть ли такие люди на войне? Очевидно, и более того – только на войне и можно встретить подобных людей: в огромном, поражающем воображение количестве.

Но пойти воевать за свою страну могут и люди другого склада: несчастные, нелюдимые, ощущающие жизнь как муку. И на войне они останутся точно такими же: потому что каким ты родился – таким и умрёшь. Они не преобразятся в фантастическом огне в былинных богатырей – но они сделают всё то же самое, что испокон времён делает русский солдат.

«Доброволец» заканчивается на довольно панегирической ноте, которую некоторые критики посчитали фальшивой – снова возвращаясь на войну, повзрослевший главный герой подводит черту под своей историей:

«Я хотел написать любовное письмо, и любовное письмо у меня получилось. Но не о любви к тебе. А о любви к Родине. В самом широком смысле. О любви к тому пространству, на котором рождаются угрюмые, грустные и одновременно весёлые люди, которых я повстречал на своём пути. И мне радостно, что и я – часть этого грустно-весёлого народа».

Только здесь не просто высокая нота концовки произведения.

Ключевое здесь «и я – часть народа».

Человек, всю жизнь ощущавший себя отщепенцем и неприкаянным маргиналом, понял, что… возможно, это ощущение никогда не уйдёт, но оно, тем не менее, не отражает реальность.

В реальности есть путь сложного, неуживчивого с другими и самим собой человека, несмотря ни на что решившего отдать жизнь на ратную службу стране. И оставшегося самим собой в условиях, где ломались куда более сильные люди.

А что он в своей депрессии и нелюдимости похож на японского писателя-самоубийцу – так что же?

Мы все – и Кирилл Минин в том числе, знаем: в современной России тысяча и одна причина для уныния и отчаяния – да только ни в одной из них нет смысла. 

Автор: Владислав Крылов