«ТИХАЯ ПРИЧАСТНОСТЬ КО ВСЕМУ»

Уже присоединены Астрахань, Казань и Сибирь. Пережиты смутные времена, и царство Романовых возносит Русь к сияющим вершинам. Но всё так же неспокойны украины. Всё так же далеки моря, на которых пока наводят ужас отправившиеся на «поиски» казаки, но не трепещут флаги русских кораблей.

Тума

Самостийное управление и власть Москвы – разные величины. Но именно окраинная, самостийная воля приводит под сень царя всё новые и новые земли. Столетие назад Ермак «поклонился» Руси Сибирью. Теперь запорожская сечь влилась, вросла, пусть и не без шва, в плоть России.

А в азовском плену, искалеченный, согреваемый лишь болью, «греясь о муку, как о печь», одной лишь силой духа и хваткой мысли рвет крепчайшие тенета смерти одинокий, всеми брошенный человек.

Сначала это воспоминания. Они то взмётываются суховейным песком, тотчас налипающим на обсыхающую кожу, то прорастают росяным плачем вздымающейся после засухи степи. Ведь и человек этот – плоть от плоти степи, точнее – беспокойных, текучих, подвижных, не имеющих четких границ русских украин.

Границ нет, но есть места, которые не обежишь, не объедешь, так чтобы Русь и дальше брала привольный разбег. Одно из таких мест – османский город-крепость Азов, торчащий в русских степях, всё одно что вбитый в ладонь гвоздь… И вот внутри этого «гвоздя» нарастает боль.

Она такова, что мы не отдалённо чувствуем ее, как это бывает во время сопереживания герою романа. Она возникает, а затем скачет со страниц книги прямо в нас, она сокрушает, размалывает, растаскивает наши чувства, порождая из них новое – не чувство сопереживания и не сострадания (они и так есть в каждом), а, скорее, чувство со-творения. Испытывая эту невыносимую, прямо ощущаемую боль, мы будто ловим в свои чистые, здоровые ладони крупицы того праха, что стягивает эту боль обратно в человека. Из читателя мы становимся как бы про-существователями героя.

Итак, гвоздь-Азов, причиняющий боль всей земле, в которую он вбит, сам наполняется болью. А в его изувеченном узнике уже пробуждаются другие чувства.

И одно из первых – слух. Человек слышит речь. Чужую – османскую, татарскую, сербскую, польскую (среди узников есть серб и поляк). И понимает её. И это понимание – тоже чувство.

Ну а читателю остается лишь проговорить эту всякую речь. Ведь и герой не только слышит её, но и говорит! Это ещё одно удивительное чувство. И полдела – когда им наделен герой. И совсем другое дело – когда читающий.

И вот какая штука – даже если читатель не сделает этого вслух, речь из его уст всё равно прозвучит (да, у неё есть звук), иначе в «Туме» и не может быть. Ведь эта билингвальная речь пропитывает книгу густыми масляными слоями. И от этого текст не просто читается. Он ощущается, осязается, он осаживается на губах и языке и выходит обратно.

Вбирая это удивительное многоязычие, даже владея техниками быстрого чтения, даже пользуясь фотовзглядом, невозможно удержаться от искушения сказать несколько фраз вслух, попробовать их на вкус…

Такой подход позволяет ощутить, как звучат разные языки для человека, окруженного иными языками сызмальства. А ещё, читая вслух (как раз за счет русского алфавита) и проговаривая её, поселяя внутри себя, мы будто срастаемся с героем, ведь понимаем – как это делал он, казак Степан, с которым через боль, через мысли и чувства мы уже прошли немалый путь возрождения.

И, примеряя этот опыт на себя, продлевая его хотя бы на пять десятков страниц, вполне можно совершить открытие, граничащее с радостным изумлением: понимание языков для героя книги – это не от ума, это не разумение, это пра-знание и чистое восприятие, каким, наверное, обладают птицы. Все они щебечут на свой лад, но неведомым нам пониманием птахи вдруг улавливают из этого щебета тревогу и вмиг вспархивают, каждая со своей ветки, согласным взмахом крыл или притихают, едва в небе раздается протяжный свист ястреба.

Конечно, человек в кандалах – не птица малая, и его языкопонимание развито до высочайшей степени; для него любой предмет обладает «одинаковыми свойствами», на каком языке его ни описывай. Оно развито настолько, что человек может улавливать даже вкусовые оттенки почти любого языка, бывшего в ходу в южных степях.

Кроме сладости. Ведь, как говорит один соузник героя, – сладка латынь. Герой не опровергает этого утверждения, ведь «сладости латыни он не знал». Но и не соглашается с ним. И это удивительная черта его характера – восприимчивость, открытость ко всему, уважение к чужому мнению, никогда не сокрушающее его внутренних убеждений.

А сюжет растекается по страницам, как расходится по подсыхающей после дождя степи новорождённый, свежий, густой полынный дух. И это тоже своего рода узнавание – нет, мы не знаем, куда двинет автор сюжет, хотя линии и прослеживаются, но мы сживаемся с сюжетом как с неотъемлемой частью нашего существования.

Да, именно так, открывая «Туму», мы начинаем с ней сосуществовать!

Как это работает?

Мы уже давно сжились с героем, его боль вросла в нас, а мы пропустили через себя многие чувства несчастного азовского полоняника – черкасского казака Степана. Побывали мы и на штурме Азова: и воспоминаниями героя, и рассказами его окружения, а ещё – преданиями да пролитым за застольными здравицами вином, и, конечно, – не выплаканным, стоящим поодаль, на другом берегу Дона, но всё же вечно пребывающим с казаком горем. Мы проникли в удивительный, полыхающий быт донского казака, но разве мы не делали подобного раньше?

Конечно, делали. Любая книга – это и история, и череда образов, и чувства. Но не каждая книга явление. Явление даже не в том смысле, что становится событием, будоражит умы и сердца. А именно являет себя бесконечным множеством, не разговаривает с читателем, а становится данностью его мира, событием, после которого жизнь меняется.

Вот, до «Тумы» было так, а теперь по-иному!

Признаюсь, задача описать такое явление для меня сложна. Но дело нужно делать, хотя бы попытаться. Сам будучи автором, я уверен, что в авторский мир, в его механику, в его кухню проникнуть невозможно. Можно лишь читать и перечитывать и улавливать отдельные вспышки озарения – «а что, если это было так?»

И при таком подходе невозможно не поразиться удивительному синтаксису «Тумы».

Ведь что синтаксис такое? Для речи он имеет подчиненное значение, он её организует, превращает в связное высказывание. Но в «Туме» синтаксис сам по себе – высказывание! Предложения порой начинаются с многоточий, прописных букв, а порой они заканчиваются, едва начавшись.

Иные звучат как команда, или оброненное на ходу слово, или брякнутое кем-то походя не со зла злое междометие. Но что бы ни ронялось, ни падало и ни брякало – вдруг взлетает и тащит текст дальше: абзацами в полстроки или полторы страницы, предложениями, построенными, будто свитое из хаоса буквиц-прутиков и выстланных из них слов гнездо, и самих слов, выгнутых из букв, будто завитые от жары степные былинки.

И в какой-то момент тебя озаряет – а ведь они так и общались! Простые казаки, торговцы, иноземцы, священство, военачальники, лихие люди, вельможные особы, паломники-богомольцы, женщины, дети, тлеющие от старости, горя и многих неизжитых вин ветхие старики…

Языком команд, раздумий, шуток, страсти, предписаний, соблазнов, любви, горя, восторга, страданий…

И уже забываешь, что синтаксис организует высказывание – в «Туме» он сам, наряду с сюжетом, с яркими героями, становится высказыванием. Он прорастает сквозь боль и счастье героев, сквозь личность рассказчика, как сама жизнь, становясь много выше своей роли, выходя за пределы предначертания.

А ведь не синтаксисом единым… Но вот какое дело: сколько ни озаряйся, сколько ни артикулируй формы этого явления, к какой из них ни обращайся, на какую ни наводи читательскую резкость – в этой особой линзе тотчас проступает личность героя. В которой яростно полыхает время. И вихрь времени тащит тебя по страницам книги вместе с озарениями и догадками.

И вот на смену этим в общем-то стихийным чувствам приходит, оформляется мысль – а ведь так, наверное, и только так и могла проступить в XVII веке личность – не у трона, а с низовых вольниц, с цветущего и благоухающего во всякое время года (не природой, так кровью) русского «дна». Как слово врастает в наше сознание образами, будучи лишь буквами на ровном листе, так и личность возрастает от самых основ, из крохотных «низовых» мест.

А ведь есть ещё исторический контекст, есть собранная, выдернутая по крупицам из истории память на слово, на звук, на всякий предмет и на всё сущее, что и составляло безбрежную жизнь казака. И всё это тоже помещено в книгу, пристроено на своё место и работает союзно и дополняет и без того яркие образы.

И на ум приходит слово «уклад». Сперва кажется легкомысленным применять это веское, утяжеляющее, вроде бы обездвиживающее слово к вихреобразному времени и к бушующей жизни казака.

Но потом сживаешься, смиряешься с ним. Ведь всякий народ формирует свой уклад. Если есть уклад – есть и народ. И снова озаряет – так вот он как являлся миру, наш народ. И если мы и поныне ОН – это всё есть и в нас! Это мы! И накатывает невообразимо сильной, упругой, но в то же время мягкой и тёплой волной радость узнавания – так вот мы какие!

Но если читатель имеет право на подобные эмоции, на вспышки и озарения, то писательское мастерство зиждется на других материях, а труд автора – на совсем ином способе организации.

Для нас книга это вспышка. Для кого-то длиною в день, для кого-то в неделю, иные умудряются её растянуть и на больший срок. Но сколько его ни отмеряй – это вспышка.

Писатель работает над книгой куда более долгий срок. Конечно, и у него случаются фейерверки, но всё же его топки горят вдолгую, и их температура зависит не только от качества угля, но и от непрерывно прогреваемых колосников.

И трудно понять – как автору удалось не просто поднять такое многосмыслие, но превратить его в столь поэтический, столь организованный и столь многовоздействующий текст.

Но и теория о различии в читательском и писательском топливе ничего не проясняет. Убежден, такое произведение не поднять только на таланте, который сколь бесспорен, столь и бесспорно ярок и восхитителен. Равно как не поднять и на таких тяжелейших довесках к таланту, как погружение в тему и тяжкий труд, измеряйся они даже десятком лет.

Такое нужно жить, это нужно тащить, да что там тащить – волочь за собой с детства, с первых шагов и мыслей.

Отчасти так оно, наверное, и есть. Это подтверждают и слова автора. В памяти моей сидит, что в каком-то интервью Захар обмолвился, будто Разиным он начал интересоваться ещё в раннем детстве, что его история так или иначе сопровождала Захара всю жизнь.

Доказательством тому – и книги Прилепина о Шолохове и Есенине. Уже по ним становится ясно, сколь далеко и глубоко копнул автор и в достатке имеет и материал, и фактуру. Но одно это не объясняет появления «Тумы».

Возможно, для этой загадки нам стоит под необычным углом взглянуть на самого автора. Каков он?

По моему мнению, Захар Прилепин являет тот редчайший тип визионера, который не просто видит будущее и всеми силами стремится его достичь, но и имеет потребность и, самое главное, дар объяснить, почему он видит будущее именно таким.

Обычно визионера мало волнуют условности, почему он так видит будущее, отчего его архитектура такая, а не иная. Вот ещё, глупости! Зачем тратить время на объяснения, когда его лучше употребить на рывок? Вот достигнем будущего – и сами всё увидите, и сами всё поймёте.

Эта порывистость есть и в Захаре. Но каким-то неведомым усилием – можно назвать его божьим даром, или провидением, или иным словом, которого я не знаю, не могу, не умею подобрать, – он не только видит будущее, но ищет и находит его истоки в прошлом, в нашей колоссальной, донельзя запутанной, многослойной, обширной, многими временами мрачной, противоречивой, но всегда великой истории.

И неизбежно приходит к тому, что, какой бы она ни была, в центр её всегда нужно поместить человека. Ведь только человек, каким бы ничтожным он ни был, всегда её и двигал.

И этого человека потребно изучить всего и во всякий момент времени, во всякую фазу истории. О нём нужно знать всё и почувствовать всё, что он чувствовал, тоже нужно до капли. А всё, что было, – плохое ли, хорошее, грандиозное или мелкое, весь опыт всякого человека – присвоить. Присвоение всего, проживание всякого опыта, собирание и соборное осмысление его – и есть та крохотная ступень, с которой и потребно взмывать в такое огромное, бескрайнее, необозримое будущее.

Отталкиваясь от осмысленного прошлого, уже не нужно никак описывать будущее. Туда нужно идти.

…Книга заканчивается в состоянии общества, сотканного из, казалось, вечно взбудораженных стихий, что встают перед колоссальным вызовом судьбы. Им предстоит решить – они ли есть Россия или она там, с московскими царями и боярами. Состоит ли она в вольнице или всё же Россия немыслима вне государства…

Последствия мы знаем. И эти взбудораженные стихии были Россия, и придание им форм, огосударствление, порой в очень жёстких и жестоких формах – тоже Россия.

Этот важнейший, не побоюсь этого слова, онтологический вопрос актуален и сейчас. Ведь и Новороссия – тоже попытка испытать Россию на новую форму.

Так какая она, Россия? Этим вопросом задаёмся мы; сквозь взгляд автора на 17 век задаются им и странные, но неутомимые, невероятно цельные люди – казаки. Пока не сословие даже, а те, кого «по горсточке везде насыпано».

И хотя с ними всегда Бог, а чёрт им не брат, их тоже гложут сомнения: хватит ли этих горстей, чтобы объять всю землю и сделать её своей?

Они не знают. Это мы знаем, что донской казак Степан, воскресший в азовском плену, затем подымет многие российские народы на невиданное доселе дерзновение.

А пока герои уверены лишь в том, что «куда доходит и где сел казак – никто не собьёт».

Уверен, прилепинская трилогия о Разине состоится, и через неё мы откроем для себя ещё бездну неожиданного. Впрочем, таковой всегда и была российская история. Вероятно, как раз потому, что Россия и есть бездна неожиданного.

Но она есть и мы, читатели «Тумы», и её не читавшие, и вообще всякий человек, живущий под русским словом. А оно летит высоко и простирается далеко, в необозримые, пока неосмысленные места. Как степь, как всякий раздавшийся среди неё звук и как всякая зарождённая в ней мысль.

Автор: Алексей Рачунь