Стеклянные дома: конец частной жизни

В 2023 году во Франции вышел роман молодой писательницы Лилии Ассен «Панорама», получивший сразу несколько литературных премий, думается, в большей степени исходя из актуальности разрабатываемой в нём проблематики, нежели – по крайней мере, если судить по переводу, – собственно, литературных качеств. В «Панораме» действие происходит в не слишком отдалённом будущем, если быть точным, то в 2049 году, впрочем, с учётом технологического прогресса и «ускорения времени», связанного с оным, а также текущими геополитическими процессами (впрочем, тогда ещё никто всерьёз не думал, что к власти в США придет Трамп) сие будущее не выглядит уж столь очевидным и понятным, как можно было бы представить, просто проецируя текущее тенденции на будущее (в смысле – время), разумеется, с их усилением и попыткой прогнозирования/прорицания возможных. Но футурологические выверты не слишком заботят писательницу: изображаемая в романе действительность мало чем (если смотреть масштабно) отличается от нынешней (имеется в виду европейской и с исключением тех политических трендов, которые наметились уже после выхода романа, а именно: перспективы переформатирования НАТО, взятия Европой на себя финансового бремени в поддержке Украины и проч.). Оно, впрочем, и понятно: Ассен работает в жанре антиутопии, а не фантастики, а антиутопия же – это всегда про сегодня, про современность, пусть и вынесенную в будущее (в функциональном плане выступающее в качестве горизонта тех или иных процессов и тенденций настоящего, кои внушают опасения, то есть нужное лишь для образования лакуны/пространства для их докрутки до логического завершения).

Основное новшество (собственно, изюм всего романа, и делающий его актуальным) «дивного нового мира», точнее, «дивной новой Франции», – это новый архитектурный стандарт: стеклянные дома. Теперь всё, что вы делаете, становится общественным достоянием (как в международном реалити-шоу «Большой брат» (кстати сказать, очень красноречивое название для прогрессивной Европы) или русском аналоге – «За стеклом», тоже весьма говорящем, но не в лоб). Разумеется, их внедрение обосновывается исключительно благими намерениями (коими, как известно, выложено дорожка в одно очень не подходящее для жизни место, но это – к слову): общественной безопасностью. То есть основной посыл был следующим: если граждане окажутся под круглосуточным общественным надзором, то преступность сойдёт на нет. И действительно,сии чаяния полностью оправдались. Око соседа по своей эффективности превзошло страх уголовного наказания – которого в случае совершения правонарушения всегда есть надежда избежать, к примеру, осуществив, вернее, попытавшись осуществить идеальное преступление,– вследствие чегополиция превратилась в подобие рудиментарного органа. Хотя справедливости ради всё же стоит отметить, что далеко не все приняли «новую нормальность», тем самым вычленив себя из страты людей цивилизованных с вытекающим отсюда ущемлением прав: они как бы становились вне закона, который на их территории – что-то вроде резерваций со старой архитектурой – как бы уже и не распространялся. Иначе, по сути, переставав быть гражданами в полном смысле этого слова (то есть даже европейский менталитет не смог обеспечить стопроцентного – или около этого – принятия). Но в данном случае это уже не так важно, как и то, что преступление, несмотря на всевидящее око общественности,происходит и в нём оказываются замешанными очень большие люди (власть – это всегда предпосылка для выхода из рамок, установленных людьми, ею наделёнными).

Здесь важно другое: то, что побудило писательницу к образу этих самых «стеклянных домов», их соответствие в мире реального, иначе – предмет референции, которым – беря во внимание победоносное движение «цифры», буквально всасывание мира реального в себя, – выступает уже цифровое пространство. Таким образом «стеклянные дома» становятся метафорой цифровой прозрачности (очевидно, что законопослушному и добропорядочному гражданину скрывать нечего), а если продолжить чуть дальше, то есть довести до предела, то – метафорой конца приватности и частной жизни, выдаваемого за общественное благо: прозрачность как условие безопасности. Можно предположить, что в данном случае писательницу на этот образ/метафору навела интеграция социальных сетей и прочих интернет-площадок в жизнь едва ли не каждого человека, что в своём конечном счёте обернулось экзистенциальным (и, пожалуй, даже онтологическим) сдвигом, который Умберто Эко иронично определил формулой Twitto*ergosum («Если я есть в «Твиттере»*, значит, я существую»). И что стоит отметить, тут дело уже даже не всегда в стремлении к известности, которой в интернете куда легче добиться, идаже не в том, что, как писал уже вышеупомянутый Эко,«впервые за всю историю человечества объекты слежки сотрудничают со следящими, стараясь облегчить им задачу, и извлекают из этой капитуляции повод для удовлетворения, потому что кто-то видит их существование, и неважно, если порой они существуют в роли преступников или полудурков». Но в том, что «цифра» стала новым измерением/модусом человеческого существования: онлайн – это теперь такая же часть жизни, как оффлайн. Более того: подчас (и чем дальше, тем чаще и в больших объёмах) в этой связке онлайн –оффлайн именно первое играет доминирующую роль, задавая стандарты, ценности, тренды и т. д., реализующиеся уже во второй. Что кардинально меняет статус интернет-пространства и, как следствие, отношение к нему власти, по мнению которой жизнь в цифре должна быть прозрачной, что означает лишение определения «частная жизнь» своего содержания, то есть становления его мифологемой – означающим без означаемого.

Но если брать Евросоюз, то пока далеко не все попытки Брюсселя по утверждению этой самой прозрачности («новой нормальности») увенчались успехом. Допустим, затея с протаскиванием законопроекта об обязательном сканировании переписки в мессенджерах и передачи данных национальным правительствам, которая продвигалась под эгидой защиты несовершеннолетних, провалилась, хотя и не с треском: «Сегодня Европейский союз едва не запретил ваше право на частную жизнь. Он собирался проголосовать за закон, который заставил бы приложения сканировать каждое личное сообщение, превратив телефоны всех в инструменты шпионажа. Франция возглавила продвижение этого авторитарного закона. Такие меры якобы направлены на «борьбу с преступностью», но на самом деле их цель – обычные люди. Преступников это не остановит – они могут просто использовать VPN или специальные сайты, чтобы скрыться. Сообщения чиновников и полиции также не будут сканироваться, поскольку закон удобно освобождает их от надзора. Только ВЫ – обычные граждане – подвергнетесь опасности утечки ваших личных сообщений и фотографий», – так основатель Telegram Павел Дуров прокомментировал этот провал Брюсселя (кстати говоря, точно услышав последнего, власти ЕС озаботились и распространением VPN, тоже активно прикрываясь заботой о детях), а по поводу присужденного Илону Маску штрафа в размере 120 миллионов евро «за недостаточную прозрачность рекламы и пользовательских аккаунтов» он заявил, что «ЕС устанавливает невыполнимые правила, чтобы наказывать технологические компании, отказывающиеся молча цензурировать свободу слова. Мы видели то же самое во Франции: безосновательное «уголовное расследование», а затем спецслужбы предложили свою помощь, если «Телеграм» будет тихо цензурировать свободу слова в Румынии и Молдове».И надо отдать должное: в данном случае слова Дурова звучат куда убедительнее доводов Брюсселя, как следует успевшего себя замарать в истории с коронавирусом и вакцинами от него, от которых вреда оказалось куда больше, чем пользы (кстати, в самом конце 2023-го Nature опубликовал результаты исследования, проводимого группой учёных из Кембриджского университета, согласно которым мРНК-вакцины – а именно такие вакцины были наиболее распространены в качестве защиты от коронавируса – при попадании в организм производят в оном нежелательные белки, действие которых на организм сугубо негативно, в частности, Джорджо Агамбен именно с этим связывает рост числа людей, заболевших синдромами гриппа и Covid на тот период времени).

Но то, что не удалось сделать властям ЕС, оказалось вполне по силам некоторым IT-гигантам. Так, буквально на днях Meta** официально прекратила поддержку сквозного шифрования для личных сообщений в Instagram***, заявив, что «очень мало людей» использовали end-to-endencryption в Instagram, призвав тех, для кого важность конфиденциальности стоит на первом месте, перейти в WhatsApp**** (любопытно, что не так давно против Meta** в США был подан коллективный иск из-за передачи сообщений WhatsApp**** третьим лицам).Но несмотря на заявленную причину, данный шаг все же стоит связывать не с оной, но с давлением силовых структур, включая такие, как ФБР и Интерпол, и разного рода организаций по защите детей (тут, конечно, нужно понимать, что неолиберальные силы очень любят прикрываться заботой о несовершеннолетних: подобные лозунги снимают многие вопросы, по крайней мере, со стороны не очень-то вникающей в детали общественности), а также некоторых политиков (как верно отметил Дуров,правда, по другому поводу, но в принципе отражающему суть и данной ситуации,  «чиновники с самыми низкими рейтингами одобрения в мире (Макрон, Стармер, Мерц, Санчес) громче всех выступают за запреты соцсетей для подростков и за борьбу с «дезинформацией»»). Однако, как бы там ни было, факт остаётся фактом: одно из самых популярных «подразделений» Meta** с точки зрения приватности стала весьма и весьма небезопасным.

Но отчего-то думается, что на Instagram*** дело не кончится (в этом плане Meta** стала первой, которая пошла на контакт свластями, впрочем, этической чистоплотностью Цукерберг никогда не отличался). В пользу чего свидетельствует возбуждение во Франции уголовного дела против Х после обращения депутата Национальной ассамблеи Эрика Ботороля с жалобами на «предвзятые алгоритмы» и «очевидное вмешательство» Маска в работу платформы, а также директора по кибербезопасности одной из французских госструктур на появление в X «огромного количества ненавистнического и расистского контента».Комментируя это, Дуров напомнил, что ему самому в пятой республике грозит более дюжины обвинений, по каждому из которых может предусматриваться до 10 лет тюрьмы, а кроме того, отметил, что «Франция теряет легитимность, когда использует уголовные расследования для подавления свободы слова и приватности», подчеркнув, что прокуратура там не является независимым органом, поскольку «прокуроры нанимаются, увольняются и продвигаются правительством», а судебная полициявообще находится под его полным контролем. Так что, продолжим, исходя из этой линии, вероятность с выдачей ордера на арест Маска выглядит вполне логически обоснованной и правомерной. И что-то подсказывает, что ордер действительно будет выписан. Поэтому стоит ли удивляться тому, что «Панорама», как раз и вскрывающая, как консервную банку, эту самую идею прозрачности, написана француженкой, а само действие происходит во Франции?

Однако читатель, знакомый с основным корпусом русской литературы первой половины ХХ века, не сможет не подметить, что образ «стеклянного дома» у Ассен – он не оригинален. Стеклянный дом в качестве художественной метафоры прозрачности уже был задействован на страницах замятинского «Мы»:«Всё вокруг из стекла – стены, перегородки, мебель. Ничего не скрыто». И вот эта параллель, на первый взгляд, не может не обескуражить: при описании тоталитарного сталинского общества (а именно оное стало предметом критики писателя) и прогрессивного неолиберального цивилизованного мира использован один и тот же символ прозрачности – стеклянные дома, являющие собой конец всякой приватности. Думается, кое-кто из числа французской творческой интеллигенции мог бы даже оскорбиться этим сопоставлением, даже попытаться отбиться, указав на разность исторических времён и, соответственно, обстоятельств (контекст, не будем забывать, является определяющим фактором любого определения, которое, вырванное из оного, не может претендовать даже на статус платоновской идеи, ибо не может быть мыслимо не иначе как в контексте и из контекста). Но, как бы там ни было, контекстуально тождество метафор налицо: и там и там стеклянные стены – символ того, что частная жизнь – это уже достояние истории, в смысле прошлого.

На основе всего вышесказанного можно сделать два вывода. Первый: то, что политические практики тоталитаризма (или осознавшей свою силу автократии) и «развитого» неолиберализма (всё тот же «дисциплинарный» дискурс, если вспомнить Фуко) если и не тождественны друг другу, то точно полностью совпадают в своём знаменателе, что подводит к рефлексии о природе самой власти, для которой контроль является одним из модусов бытия. И второй (учитывая столетнюю разницу «Мы» и «Панорамы»), точнее, даже не вывод, но, скорее, предположение: что для России «стеклянные дома» – это уже пройденный этап.Однако приходится с прискорбием констатировать, что это совершенно не так: в России идут те же самые процессы, и ещё бойчее даже, чем в Европе (социальные сети и мессенджеры признаются экстремистскими и блокируются либо просто блокируются, граждан чуть ли не насильно заставляют пользоваться российскими аналогами, о конфиденциальности переписки в которых даже не ставится вопроса в связи с ее потенциальным отсутствием и проч.). Однако вряд ли стоит ожидать выхода нового «Мы» или российского аналога «Панорамы» с их стеклянными домами. И даже не столько из-за политической цензуры, сколько из-за несоответствия с самой реальностью: есть большие сомнения в том, что российские производственные мощности горазды на изготовление таких объемов высококачественного стекла, что выставляет современную Россию в не очень хорошем свете при сравнении со сталинской, способной ещё и не такие индустриальные чудеса.А вот за это уже можно поплатиться. Из депутатской среды периодически звучат предложения привлекать за критику отечественной продукции (качество которой неумолимо снижается), а тут речь пойдёт о «дискредитации» всего промышленного сектора! Как минимум перспектива получить «жёлтую звезду», то есть статус иноагента, при данном раскладе весьма реалистична. Уж лучше написать про некий государственный мессенджер, в который «согнаны» (так как остальные элементарно заблокированы) все жители некоей страны (разумеется, с уточнением, что параллели с современной российской действительностью абсолютно случайны), который и будет служить метафорой «стеклянных домов».

*Теперь Х – социальная сеть, заблокированная в РФ.

**Признана экстремистской и запрещена в РФ.

***Входит в компанию Meta, признанную экстремистской и запрещенной в РФ.

****Входит в компанию Meta, признанную экстремистской и запрещенной в РФ.