Андрей Рудалёв: РАЗБЕЖАВШИСЬ, ПРЫГНУТЬ СО СКАЛЫ. ПЕРЕСТРОЙКА: ПРОКЛЯТИЕ ОБРЕЧЕННОСТИ

Можно сказать, что перестройка родилась в 1983 году в Канаде, когда туда приехал будущий генсек и встретился с послом Александром Яковлевым – будущим архитектором разрушительного проекта. Уже в декабре 1984 года Горбачев возглавлял делегацию Верховного Совета СССР во время поездки в Великобританию. Его сопровождала супруга, в делегацию входил также и Яковлев. Тогда состоялась встреча с британским премьером Маргарет Тэтчер. Будущий советский генсек ей понравился. Принято полагать, что в силу несоответствия с устойчивым образом советского руководителя. Тогда же впервые были сформулированы будущие принципы «нового мышления».

Генеральный секретарь ЦК КПСС Михаил Горбачёв и его супруга Раиса Максимовна, Москва, 2 июня 1988 / Википедия

Оказалось, что можно нравиться – и это приятнее, нежели быть посланником «империи зла». Эта приятная страсть, когда тебя похлопывали по плечу и поднимали вверх большой палец, и вела затем во многом всю перестроечную политику. Советский Союз, который еще недавно всех пугал и страшил, купался в эйфории всеобщей любви и рукоплесканий. Перестал распознавать угрозы. Он и любви-то особо не знал, поэтому принял за нее первые знаки внимания, а потом уже стал их заложником.

В своей книге «Омут памяти» Яковлев писал, что тогда в Канаде в совместных с Горбачевым разговорах «впервые родилась идея перестройки». В воспоминаниях «Сумерки России» отмечал, что в Канаде они пришли к общему мнению, что «догматическая интерпретация марксизма-ленинизма настолько антисанитарна, что в ней гибнут любые творческие и даже классические мысли».

Послом в страну, которая после Великой Отечественной войны стала одним из основных пристанищ беглых нацистов и коллаборационистов, Яковлев был направлен после своей резонансной статьи «Против антиисторизма», опубликованной в «Литературной газете» в 1972 году. Она вызвала мощную волну критики (в частности, со стороны Михаила Шолохова).

Та посольская работа расценивалась в качестве ссылки. Хотя Яковлев объяснял ситуацию несколько иначе: будто бы сам поставил вопрос об уходе из аппарата ЦК, попросился на преподавательскую работу, ему в этом отказали, тогда «я заговорил о дипломатической работе в одной из англоязычных стран. Например, в Канаде». В июне 1990 году в интервью «Комсомольской правде» Яковлев рассказал, что решение состоялось в один день, «а моего предшественника, улетавшего из отпуска в Канаду, вернули из аэропорта».

Кстати, если говорить о десятилетке в Канаде как о ссылке, то можно сказать, что пострадал он за борьбу с консерватизмом, почвенничеством, которую развернул своей статьей «Против антиисторизма». Консерватизму противостоял Яковлев и в дальнейшем, в том числе и через свою позицию, которую называл романтической. В годы перестройки «консерватизм» стал крайне ругательным словом, которое сделали синонимом «сталинизму».

Александр Яковлев / Википедия

В Канаде Яковлев проработал десять лет, сдружился с премьер-министром страны Пьером Трюдо. Наверняка общался и с его старшим сыном, который стал премьером уже в наши дни и отметился крайней русофобией и демонизацией России.

В том же интервью «Комсомолке» вопрос о канадском знакомстве с Горбачевым Яковлев охарактеризовал как «деликатный». Отметил, что знал его раньше и даже поддерживал горбачевскую инициативу по организации ученических бригад на подряде на Ставрополье. 

Про канадскую же встречу он сказал, что «меня поразили его откровенность и четкость позиций. Главное – так дальше жить нельзя». Как тут не вспомнить рифму с документальным фильмом Станислава Говорухина «Так жить нельзя», который вышел на экраны в 1990 году. Там с первых секунд звучит тревожная музыка в духе его же фильма «Десять негритят», вышедшего в знаковый для перестройки 1987 год.

В том документальном фильме, показывая картинки перестроечных реалий, автор говорит, что в обществе перестали цениться честь и достоинство. Рассуждает о том, что «самое страшное преступление режима, что он создал новый тип человека. Вот какими мы стали за семьдесят лет. И это самое губительное преступление системы и власти, и оправдания ему не может быть никакого». Картинка драк на улицах столицы, деклассированных элементов сменяется фокусировкой на памятнике Ленину.

«Кого воспроизведет такой человек? Себе подобного», – назидательно рассуждает за кадром Говорухин и говорит про неправильный генетический отбор, который нельзя исправить за пятилетку. Говорит про эксперименты в стране, породившие «тупую и бессмысленную злобу в народе». Про партию – виновницу всех бед, ее «преступную историю», задавался вопросом: состоится ли новый Нюрнбергский процесс. Режиссер, будто зачитывал обвинительный приговор: виновен, виновен…

Тупик. Все напрасно, и впереди никакого просвета. Безнадега.

Станислав Говорухин. Награждение Орденом «За заслуги перед Отечеством» I степени, 22 сентября 2016 года / Википедия

Фильм «советско-западногерманский». Тогда это не удивляло и, конечно, не настораживало. Наоборот, являлось метой правдивости и объективности. Его показали по первой программе Центрального телевидения. Его увидела вся страна и ужаснулась от самой себя. Кадры тутошнего ужаса периодически чередуются с видами западного благополучия. Западногерманского.

Не обошлось и без финальной главы «Уроки берлинской стены», которая к тому моменту уже рухнула. Режиссер стоит перед ней и рассуждает: «Здесь перед этой стеной заканчивается мир здравого смысла и начинается мир социализма». Стену эту он называет позорным и преступным изобретением. Так возводилась стена со своей историей, с собой.

Жуткая стена отчуждения от всего своего. Перестройка и стала таким разделением: нагромождением утопического и пропагандистского, идеалистических мечтаний и откровенных подлогов и лжи, высвобождения темного. Все это и рухнуло. Предсказуемо. И погребло под собой большую страну, на финал которой и стали смотреть через оптику неизбежности.

Так жить нельзя. Как эхо-заклинание и императив-внушение той канадской встречи.

Надо добавить, что советский маршал Сергей Ахромеев писал, что у Яковлева было сформировано отрицательное отношение «в целом к нашей системе». В перестройку оно стало, по сути, новой идеологией, которая очень жестко и целенаправленно навязывала свои стандарты.

Эдуард Лимонов. Фото: ИТАР-ТАСС/ Зураб Джавахадзе

***

Писатель Эдуард Лимонов также полагал, что перестройка родилась в ходе той встречи. Там же определилась и ее фатальная специфика.

Все из-за того, что Яковлев наблюдал западную жизнь через призму своего статуса, из «окон посольского особняка». После виды из этих окон он и пытался в качестве идеала перенести на отечественную почву, которая казалась недостойной их.

Вот так «Яковлев, знаток видов Канады из окон посольства и лимузинов, и Горбачев, посредственный, провинциальный функционер, — два слепца на ощупь и наобум стали перестраивать великую державу и ее политический строй. По западному образцу, которого они не знали!»

Отсюда, по словам Лимонова, и их перестройка получилась равносильной насильственному «установлению новой религии» (это очень близко к реальности. Яковлев соотносил перестройку с Реформацией и пытался окончательно вывернуть отечественную цивилизацию на западный манер). При этом, как отмечал писатель, «идея возможности перестройки — чудовищное заблуждение (людей, привыкших к неограниченной власти), основанное на полном игнорировании факта существования национальных характеров». Их подменила полуутопическая идея общечеловеческих ценностей. При том что еще в 19 веке Николай Данилевский в работе «Россия и Европа» утверждал, что «общечеловеческого нет в действительности».

«Перестроить приказом, сломать русских назавтра в западных людей — невозможно. Подобная идея могла зародиться только в безграмотных мозгах тщеславных функционеров партократии», – отмечал Лимонов. 

Вопрос о той канадской встречи с Горбачевым задавал Яковлеву в октябре 1989 года в ходе интервью американский журналист Хедрик Смит. Его интересовало, была ли у будущего советского генсека «какая-то концепция перестройки».

На что Яковлев довольно уклончиво ответил, что «мы разговаривали очень откровенно по всем вопросам». Затем добавил, что главный смысл разговора состоял в том, что «общество должно меняться, должно строиться на других принципах». По его словам, все это было «выношено глубоко» Горбачевым.

Яковлев, Горбачёв и Джордж Буш на Мальтийской встрече в верхах в декабре 1989 года / Википедия

В том же интервью был и вопрос о наличии плана реформ в 1985 году, когда Горбачев пришел к власти.

«Нет. А вернее – и да, и нет», – таков был ответ. То есть было понимание, что авторитаризм и командно-административную систему должна сменить демократия. Изменение кардинальное и радикальное, все «инструментарии» приходилось создавать «на ходу, в процессе преобразований».

Кстати, рифму к той знаковой встрече можно найти и в Москве. В 1983 году за подписью генсека Юрия Андропова в журнале «Коммунист» вышла статья, приуроченная к 100-летию рождения Карла Макса «Учение Карла Маркса и некоторые вопросы социалистического строительства в СССР». В ней появляется термин «перестройка».

Андропов писал: «Наша работа, направленная на совершенствование и перестройку хозяйственного механизма, форм и методов управления, отстала от требований, предъявляемых достигнутым уровнем материально-технического, социального, духовного развития советского общества». В этой фразе вполне можно увидеть посыл на ускорение, который вскоре попытается реализовать Михаил Горбачев.

С ним и принято связывать реформы, якобы только он и был лучом света в темном царстве высшей советской власти, только он якобы понимал необходимость преобразований. Но проекты реформ верстались и в поздние брежневские годы, а историки говорят об «эмбриональном периоде перестройки», который был начат генсеком Андроповым в 1983 году, то есть в год встречи Горбачева с Яковлевым в Канаде.

«Андропов пришел к власти, ясно осознавая необходимость быстрого внесения существенных изменений, понимая, что рамки для «спасения того, что еще можно спасти», сузились до предела», – отмечал в своей работе «Переход к демократии» итальянский журналист Джульетто Кьеза. Эта его книга была опубликована в 1993 году тиражом всего в тысячу экземпляров.

Александр Яковлев вручает принцессе Диане диплом лауреата Международной Леонардо-премии / Википедия

Там же Кьеза добавляет: «»Другого пути нет» – с этой формулой Горбачев добился своего избрания генеральным секретарем партии в марте 1985». По словам итальянского журналиста, «этот тревожный крик был настолько пронзителен, что убедил даже самых стойких консервативных руководителей». Затем перестройка пойдет под лозунгом-императивом «другого не дано».

Да, и еще одна рифма, если позволите. Сейчас создается ощущение, что от времени «больших похорон» до первых лет новой России прошла целая эпоха, а то и не одна. В реальности же от той самой канадской встречи до, например, расстрела российского парламента в октябре 1993 года прошло всего десять лет. Наверное, это и есть полная перестроечная дистанция: от фантазий, обольщения чужим и реформ без плана и видения перспектив до крови на улицах столицы.

***

23 апреля 1985 года недавно избранный генеральный секретарь Михаил Горбачев зачитал на пленуме ЦК КПСС доклад «О созыве очередного XXVII съезда КПСС и задачах, связанных с его подготовкой и проведением».

Там дежурно говорил о завоеваниях и достижениях, о том, что «впервые человек труда стал хозяином страны» и добавлял, что «жизнь, ее динамизм диктуют необходимость дальнейших изменений и преобразований». Это «достижение нового качественного состояния общества», «научно-техническое обновление производства», «совершенствование общественных отношений», «глубокие перемены в сфере труда», «активизация всей системы политических и общественных институтов».

Горбачев акцентировал внимание на экономике, отмечал, что «должны добиться существенного ускорения социально-экономического прогресса» и добавлял: «другого пути просто нет».

Объявляя вектор на ускорение, он говорил, что страна может добиться этого через «интенсификацию экономики и ускорение научно-технического прогресса», выделял необходимость «перестроить управление и планирование, структурную и инвестиционную политику, повсеместно повысить организованность и дисциплину, коренным образом улучшить стиль деятельности».

Перестройка еще не объявлялась, но генсек заявлял, что «сейчас нам стала яснее концепция перестройки хозяйственного механизма» и что «следует начать практическую перестройку работы и верхних эшелонов хозяйственного управления».

М. А. Суслов и М. С. Горбачёв в Ставрополе. 1978 / Википедия

Появлялось в докладе и другое культовое понятие «гласность»: «Партийным комитетам предстоит позаботиться о том, чтобы обеспечивалась гласность, чтобы работали все каналы связи с массами». Постепенно гласность стала главным стенобитным орудием, направленным против страны. Ее не стоит отождествлять со свободой слова, это была новая жесткая идеологическая система.

Горбачев также утверждал, что «идет тщательная разработка социальной программы, с которой партия выйдет на свой XXVII съезд».

Там же, проговорив тезисы об американском империализме, Михаил Сергеевич отметил: «Не существует какой-то фатальной неизбежности конфронтации двух стран. Если осмыслить как позитивный, так и негативный опыт, накопленный историей советско-американских отношений, историей как отдаленной, так и недавней, то следует сказать, что самое разумное – это искать пути, ведущие к выравниванию отношений, строить мост сотрудничества, но строить с двух сторон». Обещал продвигать дело разоружения. Отметил, что Советский Союз в одностороннем порядке ввел мораторий на развертывание своих ракет средней дальности и приостановил осуществление других ответных мер в Европе. Это произошло 7 апреля 1985 года.

Ускорение до фатального. Разоружение до гонки разоружения. По прошествии времени очевидно, что финал перестройки был заложен уже в самом ее начале.

Историк Евгений Спицын отмечал, что в этом стартовом горбачевском докладе не было никакой программы ускорения и тем более перестройки.

Евгений Спицын

«На тот момент детально проработанной и продуманной программы реформ у М. С. Горбачева и его команды попросту не существовало в принципе», – утверждает Спицын. Далек последний советский генсек и от рутинной, систематической работы, его привлекало глобальное и грандиозное, поэтому и сосредоточился на международной тематике. Там можно было блистать и красоваться, стяжать похвалы.

Но при этом, как пишет Спицын, стратегический вектор был обозначен с самого начала. Историк отмечает, что Александром Яковлевым еще в 1985 году были написаны «Тезисы об основных слагаемых перестройки». Горбачев был ознакомлен с этим документом лишь через год. В нем был отчетливо, как пишет Евгений Спицын, взят «курс на ликвидацию партии, советского общественного строя и самой страны».

Отсюда и термин «перестройка» стал особым перевертышем, которым люди сбивались с толку. Своеобразная смысловая игра, так как наполнение всегда можно было менять. Заявлять об одном, а подразумевать совершенно другое. В глобальном плане она вела к изменению цивилизационной сущности страны или ее подмене по тем самым ориентирам, считанным в канадских видах.

Именно в тех яковлевских «Тезисах» идет речь о преодолении «старой парадигмы», «не только о демонтаже сталинизма, а о замене тысячелетней модели нашей государственности», о смене «тысячелетней парадигмы государственности».

«Плана перехода из одного общественного качества в другое и быть не могло. Если бы я сказал: все, ребята, начинается другая эпоха, меня бы поставили к стенке. На первых порах перестройки нам пришлось частично лгать, лицемерить, лукавить – другого пути не было. Мы должны были – и в этом специфика перестройки – мобилизовать на нее стержень тоталитарного строя – тоталитарную коммунистическую партию», – признавался Александр Яковлев в 2005 году в интервью газете «Вечерняя Москва». Такова была перестроечная тактика.

А. Н. Яковлев и В. В. Путин / Википедия

По словам видного дипломата Георгия Корниенко, руководством страны «на вооружение был взят любимый девиз Наполеона: «Ввяжемся в драку, а там посмотрим». Он утверждал, что лично не раз слышал эту формулу из уст Горбачева. 

Корниенко отмечал, что все делалось по общей схеме: «декларировалась очередная благая цель, но движение начиналось без сколько-нибудь серьезной проработки маршрута и средств достижения цели, все делалось методом проб и ошибок, бесконечных импровизаций». Из-за этого весь перестроечный процесс приобрел хаотический характер, не было продуманной модели будущего общества, и при этом постепенно «встраивали в код перестройки чуждые идеалам социализма гены», что вело к полному демонтажу системы и страны.

***

Понятно, что свои ошибки и неудачи инициаторы перестройки связывали не с отсутствием четкого плана и понимания, что и как надо делать, что подменяло наличие общих слов и лозунгов, а с грузом «уродливого», который накопился за десятилетия советской власти. С консерватизмом, который «въелся, как ржавчина, в каждого человека и общество в целом». Это неслучайно, и дело якобы не только в эпохе сталинизма, но «вот уже 1000 лет Россия управляется тоталитарными методами». Об этом Яковлев заявил в интервью французской газете в 1991 году. А сам Горбачев еще в 1986 году на встрече с трудящимися города Тольятти рассуждал о том, что «перестройку важно начинать с перестройки самого человека», и ратовал за «перестройку мышления».

По контрасту с тяжким грузом прошлого перестройка – «первая ненасильственная революция в нашей истории» («Комсомольская правда», 20 апреля 1991). Она пресекает «мрачную традицию авторитаризма». Консервативное же, по мнению перестроечного идеолога, тащит историю вспять, а значит, «в бездну».

Так последовательно внушалось отторжение от страны. Тут и тысячелетние тоталитарные методы управления, и пляски на теме сталинизма. Истоки консервативного Яковлев тоже выводил из тех времен, когда катаклизмы начала 20 века ввергли отсталую страну в «состояние одичания». После этого были выброшены «в сферу политики миллионы люмпенов, сознание и поведение которых особенно опасно в поворотные моменты истории».

Можно вспомнить яковлевские высказывания по центральному телевидению о том, что «среди нас» и процветают все те, кто в годы репрессий фальсифицировал дела, судил, писал анонимки и так далее. Из этих речей создается впечатление, что и сценарий документального фильма Говорухина «Так жить нельзя» писал все тот же бывший советский посол в Канаде. Уж слишком много пересечений. Но все дело в созданной его стараниями идеологической атмосфере.

Э. А. Быстрицкая с А. Н. Яковлевым, 1997 год / Википедия

Любопытно, что про отсутствие плана реформ с применением своей излюбленной обтекаемой формулировки «и да и нет», Яковлев рассуждал в интервью телекомпании «Си-би-эс» в марте 1990 года.

Вопрос звучал так: «Американцам трудно объяснять перестройку. Они говорят, что много непонятного, что не всегда ясно, чего пытается добиться теми или иными своими действиями советское руководство. Ясно ли это Вам самому, ясно ли это Горбачеву, проработали ли Вы для себя программу перемен во всех ее деталях?»

«И да и нет», – ответил архитектор перестройки. Ясна только лишь «общая перспектива развития» (во всей видимости, та же, что и в самом начале перестройки). И это, подчеркнем, после того, как прошла уже целая перестроечная пятилетка.

Мало того, Яковлев заявил, что считает упреки в отсутствии концепции и разработанной теории глупостью, мол, «жизнеспособные теории не рождаются в кабинетах». Будто бы должно все произойти само собой, естественным образом, и главное – благие намерения. По его словам, пять перестроечных лет научили тому, что «иногда невозможно предвидеть даже то, что случится с сегодня на завтра».

«Время революционное», – резюмировал Яковлев. Это, видимо, должно было все объяснить и оправдать, в том числе и многие неожиданности, происходящие в процессе ломки старого. Революционное… и очень сильно напоминающее принцип «русской рулетки»..

Вспоминая перестроечное начало, он говорил о романтизме.

«Мне действительно казалось, что стоит только сказать людям, что они свободны, могут делать, что хотят и умеют, говорить, что думают, писать, как способны, – и уже одно это станет мощнейшим фактором и стимулом обновления», – рассуждал Александр Николаевич и приводил аналогию с бурением скважины к живой воде. После открывается кран и все вокруг расцветает. Но затем этот «наивный энтузиазм», по его словам, столкнулся с «влиянием и грузом прошлых грехов».

Массовые беспорядки в Душанбе. 1990 / Википедия

В феврале 1990 года на встрече с коллективом МГУ он также отвечал на вопрос о наличии целостной идеологии перестройки. Отмечал, что говорить о ней можно, «но с оговорками». Само же время назвал переходным, когда «нам надо рассчитаться за грехи старого и продвигаться вперед по другому пути».

Тогда же Яковлев говорил о консерватизме как о главной угрозе перестройки. Отождествлял его с «антиперестройкой», силой сопротивления и торможения. Общий посыл состоял в том, что все эти негативные явления сосредоточились в партии.

Это типичная оппозиция тех лет: тогда «творцы перестройки» противопоставлялись консервативным силам или «механизму торможения», который должен быть преодолен. Так, по словам экономиста Леонида Абалкина, «механизм торможения может быть сломлен именно действиями». И подсвечен «светом гласности». Так и проводился новый разлом или раскол общества.

Тот же Абалкин отмечал в 1987 году, что основная перестроечная проблема – недооценка сил противодействия. 

По словам экономиста, «реальная ситуации оказалась намного сложнее. Тут граница проходит как бы не по горизонтали, а по вертикали, захватывая все структуры. Силы торможения оказываются и в органах управления, и в трудовых коллективах, и фактически в каждом из нас. И часто надо переделывать самого себя, чтобы не встать поперек дороги». Именно поэтому Абалкин сетовал, что «не так просто назвать главного врага перестройки», и перечислял пул противоборствующих сил: инерция и консерватизм, сидящие в том числе в сознании людей. Вот и получается, что перестраиваться должны все и всё. Притом что критериев, что считать за перестройку, нет или они весьма условны и демагогичны.

Впрочем, эта логика противостоящих «пережитков прошлого» вовсе не перестройщиками была придумана. Они мыслили в русле этой инерции, когда проблемы настоящего приписывались «злой воле» прошлого. Подобной спекулятивной формулой традиционно объяснялись многие трудности развития социализма в стране.

Михаил Горбачёв и Эрих Хонеккер на XI съезде СЕПГ в Берлине. 1986 / Википедия

***

Вообще различные вариации «и да и нет» – стандартная формула яковлевских ответов. В феврале 1990 года на встрече с сотрудниками Московской высшей партийной школы был задан вопрос по поводу высказываний американского советолога, который заявил о «тотальной некомпетентности» нынешнего руководства Советского Союза. 

«Есть ли основания для такого суждения?» – спросили у главного кремлевского идеолога.

«Я бы не стал говорить нет, как и да», – таков был ответ. Затем принялся растекаться о разных сферах, разных людях и разных компетенциях.

Эдуард Лимонов в свое время писал про «броню» особого «нового перестроечного языка — «перестройки-спик»». Это как раз нечто схожее с «и да и нет» Яковлева. Многое подменяли потоки демагогических словес, которыми щедро жонглировали, когда нечего было сказать, ведь не было никакого плана и четкого видения процессов. Поэтому и шло замутнение через слова, через различные толкования одного и того же.

Аналогичные высказывания по поводу плана реформ, общего видения процесса позже были и у самого Михаила Горбачева, когда он в 2021 году рассуждал о ретроспективе перестройки («Понять перестройку, отстоять новое мышление»): «Было бы странно, если бы с самого начала у нас была готовая программа реформ, своего рода «четкий план», который, по словам критиков перестройки, мы не смогли создать. Откуда бы он взялся после двух десятилетий застоя? Нам было ясно, что определение пути вперед станет сложной задачей, и мы никогда не утверждали, что у нас есть некое «расписание поездов» или «план игры». Это, однако, не означает, что у нас не было четкой цели или видения того, куда мы хотим идти».

Цель, по словам Михаила Сергеевича, состояла в «освобождении человека, предоставлении людям права собственности на свою жизнь и свою страну». Считалось, что предоставленная свобода раскрепостит человека, его творческую энергию. И уже этого одного достаточно.

После это отсутствие планирования в реформах в качестве козыря использовал в своих нападках на союзную власть Борис Ельцин. Он напирал на то, что из-за Горбачева страна идет вслепую.

Борис Николаевич Ельцин. Фото: А.Сенцов, А.Чумичев /Tass

Получается, что в Канаде в 1983-м окончательно оформилась мысль «так жить нельзя». Корнями она уходила во время ХХ съезда партии, когда, по словам будущего горбачевского соратника, у него «началось прозрение». Тогда он присутствовал на секретном докладе Хрущева, после которого описывал общее состояние присутствовавших: то ли стыда, то ли шока. Такое ощущение, что именно эту атмосферу и пытались навязать обществу в годы перестройки. Собственно, в ХХ съезде и надо искать корни перестройки.

Так произошел своеобразный синтез благостных заграничных картинок, воспринимаемых за чистую монету и некритично, и отечественных реалий, в которых подозревался подвох, двойное дно, происки пропаганды, скрывающей правду, а также порочное и темное.

«Конец 50-х – начало 60-х годов были временем большого общественного подъема, когда люди особенно остро «ощущали личную причастность к созданию правдивой и правильной родины». В общественную жизнь вступало новое поколение – люди, родившиеся в 30-х и 40-х годах. Этому поколению в период становления своих взглядов пришлось пережить сложные политические перемены, связанные с критикой культа личности, субъективизма, что заставило молодежь во многом переосмыслить историю, не только принять прошлое как естественное наследие, но и критически отнестись к нему», – это цитата из сборника «Исторический опыт и перестройка», вышедшего в 1989 году, во многом объясняет мотивацию и поступки одногодок Горбачева и Ельцина. Яковлев из более старшего поколения, но и к нему эти словам также вполне относятся. Все это люди, родившиеся уже в Советском Союзе.

В исследовании также отмечается, что в те же 50–60-е годы стала постепенно нарастать тенденция современного мещанства. В то же время у людей присутствовал энтузиазм что-то сделать, совершить весомое, они не хотели быть простыми исполнителями, но возникает вопрос о целеполагании. 

В книге приводится интересное рассуждение по поводу романа Федора Абрамова «Дом» критика Владимира Акимова: «Ну – ломить день и ночь, ну – жить по одной-единой воле, ну – ограничивать себя во всем во имя… Вот тут-то и возникает вопрос: во имя чего? Была война – знали, были времена послевоенные, трудные и суровые – знали. А теперь… во имя чего – ломить?! Ради изобилия, ради удовлетворения своих потребностей?.. Так ради этого как раз и не нужно ни в чем себе отказывать!»

Андрей Рудалев

Тут и возникает манящая западная картинка, призывающая брать от жизни всё. Становится привлекательным образ потребительской концепции счастья, в моду входит погоня за легкой и хорошей жизнью. Происходило размывание нравственных критериев, из-за смены жизненных ориентиров и убывания социально значимых целей, особенно у молодежи. Постепенно шла «игра на занижение» в искусстве. Потому как в сфере социально значимых ориентиров, высокого целеполагания и идеалов – застой.

И все это по стандартной логике трактовалось в качестве «темного» наследия сталинского прошлого: «самое отвратительное, что принес с собой культ личности Сталина (да и несет любой культ), – это формирование «пешечной», «винтиковой» психологии: деятель – один, все остальные исполнители. Такая психология приводит к духовному обнищанию человека, к растрате высоких социальных идеалов, к вещизму. В забвении высоких социальных ценностей видятся нам также причины социальной апатии» (А. В. Дахин, Л. А. Зеленов «О некоторых социально-философских аспектах перестройки»).

Так общество дрейфовало к ситуации, описанной в повести Валентина Распутина «Пожар»: «Ни в какие времена люди не приближались, вероятно, к подавляющей добросклонности, и всегда на одного склонного приходилось двое-трое уклонных. Но добро и зло отличались, имели собственный четкий образ. Не говорили: зло – это обратная сторона добра с тем же самым лицом, косящим не вправо, а влево, а считалось, что зло – это еще не обращенная, вроде язычества, в лучшую нравственную религию сила, делающая дурно от своей неразвитой звериной натуры, которая не понимает, что она делает дурно. Если бы удалось между добром и злом провести черту, то вышло бы, что часть людей эту черту переступила, а часть еще нет, но все направлены в одну сторону – к добру. И с каждым поколением число переступивших увеличивается.

Что затем произошло, понять нельзя. Кто напугал их, уже переступивших черту и вкусивших добра, почему они повернули назад? Не сразу и не валом, но повернули. Движение через черту делалось двусторонним, люди принялись прогуливаться туда и обратно, по-приятельски пристраиваясь то к одной компании, то к другой, и растерли, затоптали разделяющую границу. Добро и зло перемешались. Добро в чистом виде превратилось в слабость, зло – в силу.

Что такое теперь хороший или плохой человек? А ничего. Устаревшие слова, оставшиеся в языке как воспоминание о дедовских временах…»

Рассуждения эти отсылают также к образам и сюжетам вырождения человека, представленным в «Печальном детективе» Виктора Астафьева. Книга, где есть слова о «великом звере в человеческом облике», писалась в годы, непосредственно предшествующие советской перестройке (1982–1985). 

Тут так и вспоминается высказывание Яковлева, что стимулом обновления может быть просто фраза, сказанная «людям, что они свободны». Вот уж точно: благими намерениями…

Снос памятника Ф. Дзержинскому. 90-е гг. Фото: ТАСС

***

В Канаде Александр Яковлев написал небольшую статью с говорящим названием «Динамизм и консерватизм – их адепты», посвященную критике догматизма.

Там он отмечал, что «догмы не могут управлять жизнью», что они придавливают «попытки творческого подхода к новым явлениям жизни». Что догматизм – это система взглядов консерватизма, который обращен в прошлое и не является «движителем социального прогресса». Консерватизм живуч и «накапливает инерционную массу, способную тормозить прогресс». При этом многочисленные кризисы современности будто бы подталкивают к консервативному как более безопасному и надежному.

В этом – опасность свертывания реформ, которым необходимо придать характер необратимости, чтобы не повернуть историю вспять. Такой закладывался императив. От необратимости перестройки к необратимости распада…

Схожая логика неотвратимости и необратимости активно использовалась и в девяностые. Особенно перед президентскими выборами 1996 года, когда главным побудительным мотивом выборной компании Ельцина был лозунг «не допустить возврата». Отсюда радикализм и размах ломки, которая не воспринималась как что-то деструктивное, но, наоборот, принималась оберегом от консервативного, от гнета прошлого.

Есть в той статье начала восьмидесятых и слова о скором советском будущем: «технологическому динамизму не всегда свойственна мудрость в его отношениях с прошлым, настоящим и будущим. Надеясь на лучшее и созидая его, человек может создать пустыню, а вместо ожидаемого богатства личности и человеческих отношений получить расчетливый примитивизм эгоистического образа жизни». Впрочем, подобная опасность была довольно быстро забыта, ее не брали в расчет перестроечные «романтики».

Там же в Канаде, находясь на посольской работе, написал статью о секте «духоборов», в общине которых побывал. Позже говорил о нравственных идеалах духоборов, которые созвучны современности. По словам Яковлева, подобная форма сектантства возникла в качестве реакции против феодально-крепостнических порядков и угнетения.

Фото: Чумичев Александр / ИТАР-ТАСС

«Жить по законам веры и совести. Они остро чувствовали противоречия и несправедливости общественной жизни, но не борьба была их религией, их судьбой. Они вполне искренне верили, что только возврат к нравственным устоям раннего христианства спасет человечество от войн, конфликтов и морального распада», – писал Александр Николаевич. Духоборы не случайно зацепили его. Возврат к истокам и последующая Реформация – именно так он утопически декларировал свое восприятие перестройки.

Кстати, стилистикой религиозной Реформации была наполнена его речь на ХХVIII съезде КПСС в июле 1990 года. В ней заявлялось, что недавно, через «несколько веков после Реформации, Ватиканом было публично признано, что только заработанное богатство помогает очищению души», а предпринимательство надо поддерживать, потому как «оно облегчает положение человека на том свете, дает ему средства к возвышению». Все это во многом стало идеологическим обоснованием будущих российских реформ, когда люди себе попросту покупали билет в рай. Отсюда и постоянные последующие стенания по поводу того, что богатство никак не входит в отечественную систему ценностей.

Говорил Яковлев на съезде и о попытках поисков «еретиков». Рассуждая о гласности, выдал любопытный пассаж, сказав, что много способствовал тому, чтобы «живительные воды гласности как важнейшей части демократии вырвались на поверхность, омыли наш лик, утолили духовную и нравственную жажду». В выступлении использовал такие обороты из религиозной стилистики, как «схоластические споры», «пустеющие души», «догмы». Это было именно то, о чем позже писал советский дипломат Георгий Корниенко, говоря о том, что «по мере продвижения перестройки вперед демократизация и гласность, а точнее, развернувшиеся под их прикрытием разрушительные процессы и идеологическая война против КПСС стали оказывать все большее влияние на внешнюю и военную политику».

В той же канадской яковлевской статье о духоборах он особенно выделял их следование мирным средствам протеста и позицию непротивлении насилию. Можно предположить, что подобное учение во многом повлияло и на него.

Так, выступая в ноябре 1990 года на международном «круглом столе» «Проблемы глобальной морали и человеческое измерение европейского процесса», Яковлев подчеркивал, что он «против борьбы в области человеческих отношений». По его словам, это приносит бесконечное горе, кровь и страдания.

Октябрьский переворот в Москве 1993. Фото: Игорь Зотин/ТАСС

«Социальная и экологическая инфраструктура планеты может не выдержать в дальнейшем последствий насилия», – отмечал главный сподвижник Горбачева. Поэтому мышлению в категориях борьбы он противопоставил «этичность политики», «моральные императивы в политике», которые создадут преграды «враждебности, отчуждению, озлоблению».

Говорил и о «планетарном сознании и «общечеловеческом понимании нравственных ценностей» как о путях, которыми возможно подойти к осознанию себя «одной планетарной семьей». Настаивал и на необходимости «воспитания общечеловеческой нравственности, воспитании глобальной морали». Что затем стало в основе культурной политики новой России, где отечественное долгое время задвигалось на маргинальную периферию.

Так постулировалась и необходимость отхода от марксизма, ведь он, как отмечал Яковлев, абсолютизировал «борьбу противоположностей», а их гармонию игнорировал.

Мы помним лимоновское сравнение процесса перестройки с «установлением новой религии». Писатель интуитивно считал главный перестроечный посыл.

***

В октябре 1990 года в газете «Комсомольская правда» вышло небольшое, но важное для понимания происходящих процессов эссе Эдуарда Лимонова «Борьба за власть в падающем лифте».

На презентации книги «Монголия» в МДК, 13 февраля 2018 года / Википедия

С лифтом писатель сравнивал страну: «Россия несется со всем населением, как сорвавшийся с самого верха небоскреба лифт». При этом действия команды и пассажиров внутри «абсурдны и неуместны». Особенно если учесть, что в ситуации падения не время для экономического эксперимента и радикальной перестройки внутри лифта.

«Россия – сорвавшийся, держащийся на нескольких последних тросах лифт, все набирающий ускорение. Главное – остановить его, пока он не расшибся вхрясть со всем многонациональным многомиллионным содержимым», – настаивал писатель. Причины падения в том, что «новая команда думала, что управлять им можно как угодно. Здесь нажал кнопку, там – кнопку, что угодно исполним, как на рояле».

Но оказалось, что руководить страной очень непросто. Это не канадские виды из окна лимузина, возникающие сами собой и сами собой исчезающие. Там можно было помечтать и стать романтиком.

«В первые же годы наперестраивали, сломали и отрезали слишком многое и слишком быстро. Не все оказалось можно и нужно перестраивать», – писал Эдуард Лимонов. Но в лифте, казалось бы, всего этого не замечали. Требовали еще большего ускорения и радикализма проводимых реформ, а любые попытки вспомнить прежние методы управления лифтом напрочь отвергались. При этом отмечали, что плана никакого нет и якобы его не может и быть, ведь все выстроит жизнь или фатум. 

Перестроечные лидеры отождествили государственность с идеологией и принялись с усиленным азартом разбирать «многими поколениями устроителей и кровью наших предков налаженный ее механизм». Отметил Лимонов и то, что за годы перестройки было уничтожено уважение к власти, нарушена ее преемственность.

«Половина тросов обрезана, и лифт летит в пустоту. Но самые буйные реформаторы продолжают, вглядываясь в оставшиеся тросы и кабели над головой, предлагать «новые идеи»».

Члены Государственного комитета по чрезвычайному положению в СССР. Фото: ТАСС

«А зачем нам этот толстый кабель? Такое впечатление, что он ничего не держит. Отрежем, а? Употребим его на что-нибудь другое. Зачем нам армия, если у нас нет врагов?» – отмечал писатель в своей притче о падающем лифте и предупреждал, что «крушение оземь советской государственности будет страшным для всех его народов, для каждой советской семьи». Поэтому главное остановить это падение, все остальное – потом.

Эдуард Лимонов обличал и пробуждающийся в республиках СССР национализм, который проявлял себя в качестве самой примитивной идеологии, набиравшей силу в ситуации идеологического вакуума.

В 1989 году «три балтийских парламента уже провозгласили весной и летом полный суверенитет своих республик. Они приняли законы, признающие их языки государственными, утвердили государственные флаги, проголосовали за законы, создающие всяческие привилегии для коренного населения и т. п. Аналогичные тенденции наблюдаются, хотя еще в зародышевых формах, в Молдавии, Армении, на Украине, в Белоруссии, Азербайджане, Узбекистане. Во всех этих республиках происходит формальное рождение и мощное развитие народных фронтов», – писал в своей книге «Переход к демократии» итальянский журналист Джульетто Кьеза.

В противовес этому национальному разъединению Лимонов призывал «всеми силами пропагандировать традиции общежития народов вместе, связывая их с традициями отдельных народов». В то время, когда многие утверждали себя, разоблачая традиционную систему ценностей и историю, он говорил о традиционализме: «Если бы мне предложили назвать элементы новой идеологии Советского государства, первым я назвал бы общую ТРАДИЦИЮ многонациональной российской цивилизации».

В последний год жизни Советского Союза писатель, считывая инерции разрушительных процессов, настаивал на необходимости «эмоциональной позитивной» идеологии, которая бы перезагрузила страну. В годы свирепствующего нигилизма говорил о насущной необходимости позитивных ценностей. 

Затем предлагал свою формулу грядущей идеологии: «лидер – народность – традиция – народная экономическая революция». То есть писал о том, к чему современная Россия постепенно начала подходить уже в наши дни.

Б. Н. Ельцин и В. В. Путин. Фото: ИТАР-ТАСС

***

Впрочем, в те дни пребывания на краю это ускоряющееся падение так катастрофически не воспринималось. Превалировало ощущение нарастающей динамики революционных процессов, в процессе которых отпадает само собой все ненужное и отжившее. Так и возникал образ-иллюзия, что страна не падает, а, наоборот, берет разгон, избавляется от балласта, чтобы взлететь. Отсюда ускорение процессов и даже их неподконтрольность представлялись за нечто естественное.

Перестроечный радикализм легитимизировался отсутствием времени. Это также объясняло и то, отчего Советский Союз не пошел «китайским путем» реформирования. Мол, слишком долго, а радикальный зуд переделки всего не позволял ждать.

«Может быть, у Китая были, а у нас нет восьми лет. Все время, которое нам было отпущено, мы растратили в прошлом», – говорил в 1987 году экономист Леонид Абалкин и добавлял: «Мы вынуждены спешить». Куда?..

Спешка при отсутствии общего плана и понимания путей, что мешало адекватно оценить происходящее, – таковым было падение «лифта». Оказалось, что слепота, приправленная романтизмом, заразна и может обрести масштабы пандемии.

Тому же лимоновскому голосу разума продолжал оппонировать перестроечный идеолог Александр Яковлев. В своем интервью «Литературной газете» в феврале 1990 года он заявил, что «сложными и сверхсложными системами невозможно управлять по жестким схемам и правилам. Необходимы принципы самонастройки системы». 

Это только подтверждает лимоновскую мысль, что возглавившие страну реформаторы плохо разбираются в принципах действия отлаженного государственного механизма, а понимание у них заменено множественностью новых идей, которые они пытаются экспериментально внедрить, дабы посмотреть, что из этого получится. Рисков, собственно, никаких, ведь действует внушенный посыл о темном 70-летнем периоде советской власти, за который было уничтожено все живое и по-настоящему ценное. Поэтому уже нечего терять и можно пуститься во все тяжкие.

Тот принцип самонастройки Яковлев выдвигал из своего понимания характера перестройки. Выступая на пленуме ЦК КПСС в феврале 1990 года, он утверждал, что перестройка «выросла из противоречий, в которые была зажато советское общество». И разрешение ситуации, по его словам, было возможно только «на путях социального взрыва либо через всеохватные радикальные перемены». Иного не дано.

То есть лифт либо сам собой взорвется и оборвется, либо в ситуации свободного падения он обретет способность саморегулирования и самонастройки.

Эти радикальные перемены перестроечный идеолог отождествлял с «мирной созидательной революцией», шанс на которую подарила история.

Михаил Горбачёв у Бранденбургских ворот. 1986 / Википедия

В том выступлении Яковлев также отмечал, что перестройка ускорила «процесс распада всего отжившего». Но инерция прежних догм и медлительность тормозит «создание нового». Возник разрыв, который «предстоит ускоренно преодолевать».

Впрочем, с чем только не сравнивали перестройку для красного словца. Посыл отождествления с революцией шел от Горбачева. А в выступлении на I Съезде народных депутатов СССР в 1989 году о перестройке как о второй Великой Отечественной войне говорил поэт Евгений Евтушенко.

«Мы не имеем права не победить в ней. Но эта победа не должна нам стоить человеческих жертв», – заключал Евтушенко. Перечислял он и врагов на этой войне: «угроза ядерной войны, страшные стихийные бедствия, национальные конфликты, экономический кризис, экологические беды, бюрократическая трясина».

Следует отметить, что по мере развития перестроечной поступи императив радикализма только нарастал. Радикалы становились ведущей и главной движущей силой процессов, которые изначально были заявлены как революционные.

«Они поддерживали курс именно на радикальное преобразование советской системы как в политической, так и экономической области. Радикалы – за правовое государство, за преодоление планирование и введение рынка», – так характеризовал их итальянский журналист Джульетто Кьезо.

Радикалы формировали образ «глобальной перестройки» (термин из книги Л. А. Гордона и А. К. Назимовой «Перестройка: возможны варианты?»).

Этот императив радикализма и ускоренного характера преобразований, по сути, и создал политический образ Бориса Ельцина.

Выступление Б. Н. Ельцина в Колонном зале Дома Союзов с предвыборной платформой кандидата в народные депутаты СССР. 21 февраля 1989 / Википедия

«Товарищи! Трудящиеся страны, пославшие нас на этот Съезд, ждут от нас радикальных решений, решительных действий по перестройке и реальных результатов. Мы не должны их разочаровать», – этими словами Борис Николаевич завершил свою речь на Первом съезде народных депутатов СССР в мае 1989 года, став главным лидером этой энергии радикализма.

Тогда же на съезде отчетливо обозначилось разделение на «светлые» и «темные» силы. Первые – это понятно: свободные и радикальные, призывающие к повсеместным преобразованиям, говорящие об их запоздании и требующие все большего ускорения. Вторые – уже не просто «антиперестроечные» силы и консерваторы, но «болото», или «агрессивно-послушное большинство», или «сталинско-брежневский» актив. Их в избытке покажет в своем фильме «Так жить нельзя» Станислав Говорухин.

***

Не лучше ли Горбачеву самому уйти, «пока история не «уйдет» его? – таков был первый вопрос Александру Яковлеву на встрече с коллективом Московской высшей партийной школы в феврале 1990 года.

«Не думаю, что дела так уж плохи», – отвечал он, продолжив ответ длинными рассуждениями о сложности процесса, о большом разрыве между политической реформой и экономическим отставанием. Упоминал об ошибках, сделанных в ходе преобразований, но в большей степени объяснял «тяжелым наследием», оставившим клубок проблем.

Были в ответе и совсем удивительные фразы. Так, Яковлев утверждал, что «нигде нет таких дешевых продуктов питания, таких дотаций в сельскохозяйственную сферу для поддержания низких цен за счет государства, как у нас».

По всей видимости, прав американский советолог, крайне критично высказывавшийся о советском руководстве времен перестройки?..

Уже в мае 1990 года на встрече с дипломатическими работниками Александр Яковлев в качестве главной проблемы называет разрыв между политической и экономической реформами. Первая, по его словам, идет намного активнее, вторая – буксует. Поэтому и формулирует рецепт преодоления этого разрыва: переход к рыночной экономике.

Раскритиковал он тогда и мнение, что при таком переходе вырастет безработица и существенно упадет уровень жизни людей.

Граффити с изображением Горбачёва на Берлинской стене. 1990 / Википедия

«Думаю, что это пока относится к разряду неподкрепленных предположений», – заявил соратник Горбачева.

При этом о каком-либо «расписании» и этапах экономической реформы вновь отказывался говорить. Отмечал, что еще рано. Видимо, как в случае с началом перестройки возникла идея, будто что-то надо делать, а наполнение и общая стратегия, считалось, придут сами собой. И вся эта пустота прикрывалась громкими лозунгами и демагогией в стиле «перестройка-спик».

Яковлев отмечал, что ясности в вопросе об этапах преобразований еще нет, но настаивал, что не будет использоваться путь «шоковых реформ»: «Стать на путь «шоковой терапии», наверное, было бы политически недальновидным, а практически невозможным».

Удивительно, но даже в 1991 году Александр Яковлев публично отказывался признавать, что перестройка зашла в тупик. Мало того: утверждал, что «настоящая перестройка еще только начинается». Эту фразу он повторял в нескольких интервью в СМИ в тот год, добавляя, что речь идет о создании новой государственности («Журналист», № 3, 1991). И, само собой, по традиции кивал на происки деструктивных консервативных сил, на сталинский реванш. Отвергал возможность переворота, но напирал на саботаж, который устраивается перестройке.

В яковлевской трактовке предшествующие годы были временем раскачки, это был промежуточный, переходный период, и вот теперь «1991-й может стать годом поворота».

Поворот в создании той самой новой государственности и в сфере экономических отношений. При этом постоянно напирал на то, что «продолжение застоя означало бы исчезновение государства и крах нации». Он запугивал, что до краха и исчезновения оставалось всего несколько месяцев, если бы не перестройка.

Контуры этой новой государственности, о которой он говорил, также можно примерно расшифровать из его выступлений в прессе.

Так, Яковлев, с одной стороны, утверждал, что «дела не так уж и плохи», а с другой – делал заявления, что Союз из центра не удержать, но «укрепим его как добровольную демократическую федерацию равноправных и суверенных государств» («Московские новости», № 42, 1990).

Кивал на новый Союзный договор, который перераспределит полномочия между центром и республиками, тогда главная экономическая головная боль перейдет в их сферу полномочий.

Выслушав рассуждения Яковлева о новом союзном договоре, распределении полномочий между центром и союзными республиками, французский журналист Бернар Гетта не выдержал и воскликнул: «Александр Николаевич, да вы фантазируете! Так не будет».

Это был 1991 год, уже прошел референдум о сохранении Союза. О нем Яковлев сказал, что он «не имеет автоматических юридических последствий, однако имеет большое политическое значение». Политик подчеркнул, что «люди высказались за новый союз».

Затем все также в своем коронном стиле: и да и нет.

Председатель ВС РСФСР Борис Ельцин (в центре) возле участка для голосования во время Всесоюзного референдума о сохранении СССР. Москва, 17 марта 1991 / Википедия

В апреле 1991 в «Комсомольской правде» отмечал: «Не вижу основания «хоронить» перестройку», но при этом заявлял, что консервативные силы «отмобилизовались и начали скоординированное контрнаступление».

2 июля в «Известиях» говорил про «распутье», на котором оказалась политика преобразований. Там же заявлял про «раздор, распад», происходящий в стране. Но, по его словам, распадается «насквозь прогнившее».

16 августа в «Литературной газете» рассуждает про раненого зверя, который становится опасным. Отмечает «непонятное затишье».

Там же своих оппонентов характеризует публикой «безнравственной, безответственной и малообразованной».

И да и нет. При этом полное отсутствие плана и стратегии действий, якобы все это на блюдечке должна была принести жизнь. Таков был перестроечный фатализм вместе с мгновенными изменениями не только в событийном плане, но и в риторике. Сегодня «да», а завтра – «нет», и наоборот. «Перестройка-спик» по Лимонову. Это и доводило общество до экзальтации. Оно заблудилось, потеряло ориентиры и стало легко внушаемым, хватаясь за любую соломинку.

***

Итальянский журналист Джульетто Кьеза, рассуждая о поведенческой стратегии советского лидера Михаила Горбачева в 1990 году, отмечал его «ограниченность концепции и тактики», а также «временами поразительную слепоту перед глубокими и необратимыми преобразованиями, к которым он сам же и призывал». Напомним, как о слепце, говорил о Горбачеве и Эдуард Лимонов.

Кьеза также называет 1990 год переломным для перестройки. Свидетельствовал о том, что руководство КПСС расколото и не имеет стратегии, с помощью которой можно было бы овладеть ситуацией. 

Начинается необратимый процесс, который при этом будто бы доказывал риторику о неизбежности перестройки. О том, что без нее была бы угроза более тяжких и кровавых потрясений. Этим запугивалось общество. «Неизбежность перестройки» – так называлась статья академика Андрея Сахарова, датированная 25 марта 1988 годом. В ней он писал об «абсолютной исторической необходимости перестройки». Мало того, отмечал, что «это как на войне. Победа необходима».

Андрей Сахаров / Википедия

Эту идею о неизбежности перестройки транслировал все тот же Александр Яковлев, который в феврале 1990 года в «Известиях» настаивал на том, что преобразования долгое время откладывались, к этому добавлялись «извращения практики прошлого». Все это привело, по его словам, к тому, что «стало необходимо начать преобразования, которые бы охватили бы одновременно все направления. Если бы мы не сделали все это в свое время, мы не оказались перед лицом столь критической ситуации и не было бы необходимости в столь радикальной и посему болезненной перестройке». Стоит ли говорить, что подобное воззрение, ставшее на долгие годы догматичным, снимало ответственность с самих инициаторов перестройки за происходящее, становилось их стопроцентным алиби.

Тот же журналист Джульетто Кьеза, подводя итог своим рассуждениям о «переходе к демократии», исходя из анализа работы Съездов народных депутатов СССР в 1989-1990 годах, пишет, что «вся структура государства и его институтов, сформировавшаяся в последние два года, была обречена и рухнула бы и без государственного переворота».

Вспоминается все тот же лимоновский образ падающего лифта, когда вместо остановки падения проводились всевозможные эксперименты и манипуляции, ускоряющие этот процесс и делающие его необратимым. Поэтому вполне можно сказать, что в итоге рухнул именно перестроечный эксперимент, который на самом деле не стал для государства временем преобразования, а тяжким грузом, камнем на шее, который попросту неумолимо потянул на дно.

И все это было названо необратимым и неизбежным процессом.

Шестилетку этого трагического действа, ставшего фатальным для страны, с последствиями, длящимися до сих пор, можно поделить на три двухлетних отрезка: ускорение – перестройка – неизбежность. Причем вот этот фатализм все еще висит дамокловым мечом, в том числе и над современной Россией.