Олег Демидов: «О, ЭТОТ ЧИСТЫЙ СВЕТ В СОЛНЦЕСПЛЕТЕНЬЕ…»

В начале 2025 года в издательстве «Лира» вышла книга Анны Ревякиной – «Бог любит тридцатилетних». Это не «очередное», то есть «конвейерное» издание, а нечто из ряда вон выходящее. В хорошем смысле.

Книга написана быстро, практически каждый день выдавалось по стихотворению, всего охватывается период с 5 января 2025 года по 12 февраля 2025 года – итого чуть более месяца поэтической ковки. Что же принципиально нового появилось? Чем автор удивил взыскующего читателя?

Начнём со стихов:

– Господи мій, як страшно! Я нiчого не бачу.

Очі залиті кров’ю, кров’ю залита земля.

Десь «на Вкраїні милій» моя наречена плаче.

Десь на Вкраїні рідній снідає мовчки сім’я. 

Друзi… Шалений, Вихор… Де ви? Я вас не чую!

Дайте мені напитися… Дайте менi води…

Боже! Допоможи нам, якщо ти справдi існуєш.

Господи, як порідшали наші солдатські ряди. 

Що так щемить всерединi страшним та пекучим болем?

Серце моє вистрибує, руки мої висять.

Ми навпростець тікали мінним донбаським полем.

Нас ще в середині серпня билося п’ятдесят. 

Потім туман i холод – зла людоїдська осінь.

Ми закріпилися начебто аж на чотири дні.

Двадцять бійців залишилося в тій лiсополосi досі,

двадцять братів безстрашних. Бачу їх уві сні. 

Вихор, Шалений, де ви? Здається мені – вмираю.

Ніби нерідним тіло стає, холодіє кров.

Господи, забери мене до солдатського раю.

Господи, я молю тебе… Не вiдмов. 

Дякую тобi, Боже! Сяйво! Чудове сяйво!

Біло-срiблястий промінь від неба i до землі.

Господи, я помер? Душа моя тут не зайва? 

– Умер. Ты умер, Каин. Присаживайся, говори.

Анна Ревякина / Википедия

«Господи мiй, як страшно! Я нiчого не бачу…» – феноменальное стихотворение, которое априорно попадёт во все антологии русской поэзии XXI века и в целом русской поэзии как таковой. В нём украинская мова становится инструментом, с помощью которого препарируется искусственный и мертворождённый культурный код бандеровщины (если последние три слова вообще могут выстраиваться в один ряд), а заодно позволяет проявиться библейским мотивам: Каин, Авель, братство, предательство и пр. И это крайне важно. Когда дикие отечественные националисты (а точнее – нацисты), побратимы бандеровцев в своей антисоветской риторике, начинают затаптывать настоящую украинскую культуру, одним из возможных ответов на их дикость может быть синтез русского языка и украинской мовы – точечный, яркий, работающий в нужном русле. Буквально одна русская строчка, и всё строение рушится. Остаётся только пленительность и красота мовы, а уж что на ней выражалось – становится неважным. И в этой сакральной деконструкции главная сила Ревякиной как поэта.

Кстати, братство в самом прямом смысле этого слова находит своеобразное отражение в стихотворении «Снежная королева» («Как бы тебя там ни звали теперь, мне всё же привычнее – Кай…»). На этот раз речь не о предательстве, хотя, казалось бы, всё на это намекает. Главная героиня указана в заглавии, она держит лирическую речь, в рамках которой удивляется, что Кай ушёл на юг – на войну. И на этом фоне прежние сложные отношения (если их можно так охарактеризовать) между ней и Гердой, сестрой Кая, уходят на тридесятый план. Что происходит? А происходит следующее: кончается сказка, начинается проза жизни. Коль разразилась война, значит, для мужчины выбора нет – надо принимать участие, а с женщинами разговор будет потом. Если он будет в принципе. Брат Кай и влюблённый мальчик Кай – мужает и меняет женский мир на мужской. Это не предательство, но рост, определённая ступень эволюции человека или, если хотите, инициация.

Ещё один важный момент – это перестройка лирической героини. Если раньше это была «шахтёрская дочь», юная барышня, жовиальная поэтесса (упаси вас Бог перепутать лирическую героиню и автора!), то теперь всё немного сложнее. Если раньше чувствовалась расхристанная цветаевщина, то сейчас звучит ахматовская нота – долгая, гулкая, неизбывная. Хотя переживания одни и те же – война, разделение народа и народов, обрушение мироздания. Но с новой книгой появляется какая-то тяжеловесность. «Шахтёрская дочь» выросла, стала матерью и теперь это не декларирует, не выпячивает, не разукрашивает, а тихо и покойно несёт свой крест.

Говорят, через месяц война – привычка.

В темноте солдатик чиркает спичкой

и я вижу его освещённое личико…

Не пиши мне только, что у него лицо.

Ему двадцать, максимум двадцать четыре,

у него ещё губы в сладостях и пломбире.

И я помню, как с его мамкою в детском мире

выбирали мы этому мальчику пальтецо.

Пальтецо было серым твидовым, брали его навырост.

А вчера этот мальчик изо всех своих пальт враз вырос.

У его одежды теперь камуфляжный выкрас –

мультикам и мох.

Вот он чиркнул спичкой. Юный и бестолковый.

На ветру стоит, Фараона курит, без головного.

Отчитать хотела, но сказала только четыре слова:

«Помогай тебе, мальчик, Бог!»

Олег Демидов

И дикая форма «пальт», и тавтологическая и однокоренная рифма «навырост – враз вырос», и другие мелочи – они не от того, что автор не владеет русским языком, как иным критиканам может показаться; наоборот – от абсолютной уверенности в своей поэтический правде и непоколебимости женского чувства. То есть сборник «Бог любит тридцатилетних» – это ещё и про новое ощущение уверенности автора в себе, своих силах, своей лирике.

Что ещё важно: библейские мотивы, о которых уже заводилась речь, уходят из риторического, декларативного и патетического дискурса (как это было раньше у Ревякиной и многих других современников) в область интимного переживания. Что-то проговаривается, как и прежде, напрямую, но более сухо и с тёплым ощущением только что проговоренной молитвы. Что-то скользит на подсознательном и бессознательном уровнях. Словом, область духа настолько врастает в бытовое описание, что становится едва отличимой от общего пейзажа. И это ничуть не умоляет божественное провидение, наоборот – делает его сподручным для человека на войне. Вот ровно так и сделано в стихотворении, написанном, что характерно, 19 января 2025 года:

Крещение водой, огнём, Донецком.

Течёт река прямёхонько из детства –

пологий берег, пиксельная рябь.

Мальчишки, словно на дворе макушка лета,

вбегают в воду без бронежилетов.

Почти такими, как их породила мать. 

Такими, как Отец их всех задумал, –

арахис в сладкой мякоти лукума –

вбегают в воду, фыркают незло.

Я наблюдаю из окна за ними…

Я так хочу, чтоб из войны сухими,

как из воды, им выйти повезло. 

Хохочут, растирают споро спины

из человеческой огнеупорной глины.

Натягивают термики с трудом

на влажные тела с гусиной кожей.

А я молюсь: «Наш милосердный Боже,

умой водой их, не крести огнём».

Вглядись в их лица без морщин и шрамов,

как будто кто-то изловчился в мрамор

луч коногонный к сердцу поместить.

О, этот чистый свет в солнцесплетенье…

Спасибо, Господи, за то, что на Крещение

позволил мне об этом говорить.

Плюс ко всему вышесказанному – поэтика Ревякиной усложняется. Это уже не привычные «кирпичики» c перекрёстной рифмой (как у всех) и не расхристанный гетероморфный стих (что модно в сетевой литературе), а трёхстрочные и шестистрочные строфы с разной рифмовкой. Вдобавок – удлинение строки за счёт перехода от четырёхстопных размеров к пяти- и шестистопным. Как правило, дело касается ямба и хорея, но лиха беда начало. Само удлинение строки делает лирическое высказывание более важным, что ли, и глубоким.

И последний важный момент: Ревякина славится тем, что создаёт, прописывает и фиксирует genius loci (дух места, гений места) Донецка и Донбасса в целом. Отчасти – через географию, отчасти – через биографии ополченцев, отчасти – через описание военного быта как у бойцов, так и у простых граждан, а отчасти – через язык. Вокабуляр постоянно расширяется, иной раз в геометрической прогрессии, суржик, мова, какие-то донбасские слова и выражения – всё идёт в ход. Но именно в этой книге всё на своих местах и смотрится органично. Если до этого вольно или невольно возникало ощущение, что культуртрегерство захватывает поэзию, то сейчас подобных ощущений и в помине нет.

Анна Ревякина / Википедия

Вишенка на торте – неподцензурная литература Бронзового века (1953–1991), к которой то и дело обращается Ревякина. У неё то Эдуард и Елена всплывут как пара, символизирующая двух бесконечно влюблённых друг в друга людей (Лимонов и Щапова); то появятся стихотворения без знаков препинания и заглавных букв, будто их печатали второпях на пишущей машинке, как полвека назад; то примитивные и тавтологические рифмы возникнут (о них чуть выше уже говорили); то образуются какие-то странные окказионализмы или простые слова приобретают новое значение («телефона чёрный казимир»); то ударение в слове прыгает в бешеной скачке; то резкий дидактический пафос деконструируется, и получается самозабвенная шуточная песня – «Водынецкая народная»; то ещё что-нибудь эдакое, уводящее автора от бесконечного повторения традиционалистской поэзии и Бродского в частности к великому хаосу и разнообразию поэтических практик.

И всё это вкупе – поэтика, метрика, genius loci, вокабуляр, неподцензурная литература и прочее – есть признак профессионального роста.

Рассказать внутри текста какую-то душещипательную историю не составляет труда, куда сложнее – создать запоминающийся образ, подгрузить звукопись, разнообразить интонацию и схему лирического высказывания. И вот это-то наконец заработало у Ревякиной в полную силу. И можно смело сказать, что цикл и книга «Бог любит тридцатилетних» – выдающееся событие как в жизни поэта, так и в литературном процессе.

Что наши жизни для войны? Балласт.

Здесь даже батальон «Донбасс Палас»

по полной платит и сдаёт отчёты 

в небесное бюро четырежды в году.

А те, кто стали лучшими в Аду,

раз в пару суток провожать кого-то 

по новенькой дороге на Ростов

/из края роз, поэтов, блокпостов/

везут на электричку скоростную 

«Ростов – Вальхалла». Да, такая есть…

И я им не хочу ни в душу лезть,

ни в сердце, как в квартиру обжитую. 

И всё же, что такое жизнь в раю?

Когда я с первой ноты узнаю 

гудок завода и гуленье ветра, 

что путается в грязных волосах,

раскладывая смерть на голоса,

ушедших вниз под землю на два метра.

Теперь приоткрою страшную тайну, которую скрывает русский культурный код. Если взглянуть на историю литературы, мы увидим, что у нас постоянно действует, как некогда выразились имажинисты, Двуликий Янус. То есть пара поэтов, которые знаменуют собою какой-то временной период или целую эпоху: Пушкин – Лермонтов, Тютчев – Фет, Есенин – Маяковский, Слуцкий – Самойлов, Евтушенко – Вознесенский, Емелин – Родионов и… когда дело доходит до событий на Украине, Долгарева – Ревякина.

Анна Долгарева

Не стану вдаваться в биографические пересечения (это не так важно), скажу только, что для каждого временного периода характерны свои герои. У нас есть сотня блистательных, хороших, гениальных, талантливых людей, пишущих стихи. Кто-то мастеровитее и изящнее, кто-то эмоциональнее и более страстно, но символом наших дней будут две Анны – Ревякина и Долгарева. И никто другой.

И на данном этапе благодаря книге «Бог любит тридцатилетних» Ревякина оторвалась на большую дистанцию. И далее встаёт вопрос. Даже не самый очевидный: сумеет ли Долгарева догнать её и перегнать? Это уже неважно. Другой вопрос: что дальше? Точнее: кто дальше? Кто сможет быть более актуальным, технически подкованным и востребованным? На горизонте пока одиноко, за горизонтом – старшие поколения.

Поэтому запасаемся терпением, перечитываем или читаем впервые выпущенные книги и, затаив дыхание, ждём.