Великобритания на грани распада?

Историю этого сюжета принято отсчитывать с сентября 2014 года, когда Шотландия провела первый референдум о независимости. Сторонники отделения набрали 45 процентов – результат, который в Вестминстере восприняли как окончательное закрытие темы. Явка побила рекорды, достигнув 85 процентов, а первый министр Алекс Салмонд признал поражение и ушёл в отставку. Казалось, вопрос закрыт. Но это была пауза, а не точка.

Флаг Великобритании

Через два года Великобритания проголосовала за выход из Евросоюза, и Шотландия – где 62 процента высказались против Brexit – обнаружила себя в положении региона, который насильно вытащили из Европы вопреки его воле. С этого момента повестка перестала быть общей. Параллельно накалялась ситуация в Северной Ирландии: «Шинн Фейн» сначала стала второй партией в Ассамблее, а затем – первой. В Уэльсе «Плайд Камру» впервые в истории возглавила региональное правительство. Три националистические силы, каждая со своей повесткой и своей скоростью, начали сближаться на общей платформе: Лондон больше не выражает их интересов, а значит, пора говорить о самоопределении.

Четырнадцатого сентября 2026 года в столице Уэльса произошло событие, беспрецедентное для конституционной истории деволюции – впервые три региона выступили с совместным заявлением о праве на выход из состава Соединённого Королевства. Первые министры Шотландии, Уэльса и Северной Ирландии – Джон Суинни, Рун ап Иорверт и Мишель О’Нил – подписали совместный меморандум о взаимопонимании. Рядом с ними стояла Мэри Лу Макдональд, председатель «Шинн Фейн», лидер оппозиции в ирландском Дойле.

Документ фиксирует несколько принципиальных вещей. Первое: «Время Вестминстера подходит к концу» – эта фраза, растиражированная LBC, стала заголовком дня. Второе: «Будущее наших наций принадлежит Европейскому союзу». Третье: «Мы призываем британское правительство подготовиться, спланировать и содействовать конституционным изменениям в каждой юрисдикции». И четвёртое, самое жёсткое: «Ни одно правительство в Вестминстере не имеет права блокировать демократию или подрывать принцип, согласно которому наш народ будет определять своё будущее».

Как пишет The Independent, лидеры подчеркнули, что впервые в истории в Шотландии, Уэльсе и Северной Ирландии одновременно находятся первые министры, «которые все привержены независимости от Великобритании». Это не просто констатация факта – это заявка на то, что политический ландшафт островов изменился структурно, а не косметически.

Реакция Даунинг-стрит была предсказуемой. Как сообщает BBC News*, пресс-секретарь премьер-министра Энди Бёрнема заявил, что глава правительства «твердо верит в Союз» и сосредоточен на «снижении стоимости жизни», а не на конституционных дебатах. Бёрнем, бывший мэр Манчестера и сторонник расширения полномочий английских регионов, ранее говорил, что новый референдум в Шотландии возможен только при «ясном консенсусе» к северу от границы. Похоже, он не считает, что такой консенсус уже сложился (или делает вид, что не считает: разница не слишком велика, когда речь о сохранении собственного государства).

На первый взгляд, меморандум выглядит как начало конца Соединённого Королевства. Но если присмотреться, это скорее декларация о намерениях, чем план действий. И причин тому несколько – каждая из них по-своему непреодолима.

Первая и главная – правовая стена. Шотландский парламент не имеет полномочий проводить референдум о независимости без согласия Вестминстера. Это не политическая интерпретация, а прямое следствие Закона о Шотландии 1998 года, где вопросы конституции отнесены к зарезервированным полномочиям Лондона. В 2022 году Верховный суд Великобритании единогласно постановил: без так называемого приказа по статье 30, который временно передаёт Холируду необходимые полномочия, шотландский парламент не может законодательно обеспечить проведение референдума.

В 2014 году такой приказ был принят – именно поэтому голосование состоялось. В 2017 году Никола Стерджен запросила его снова – и получила отказ. После выборов 2026 года большинство в Холируде поддержало очередной запрос, и он снова был отклонён. Правовой тупик не сдвинулся ни на миллиметр (и надо полагать, что Вестминстер в ближайшие годы не планирует его сдвигать: раз уж признали незаконность референдума, то зачем же разрешать его проводить – логика железная, хоть и тупиковая).

Вторая причина – экономическая асимметрия. Шотландия даёт около 8 процентов ВВП Соединённого Королевства и является наиболее самодостаточным из трёх регионов. Уэльс и Северная Ирландия в значительно большей степени дотационны: по данным Office for National Statistics, Уэльс получает из общего бюджета на 15 процентов больше, чем отдаёт, Северная Ирландия – на 20 процентов. Парадокс в том, что регион с наибольшим экономическим весом при выходе теряет именно ту инфраструктуру, которая этот вес создавала.

Для Шотландии разрыв с остальной Британией означает немедленное прекращение общего фискального пула и механизмов распределения рисков (формула Барнетта, по которой Эдинбург получает дополнительное финансирование на душу населения, перестанет работать в первый же день независимости). К тому же торговля с остальной Великобританией составляет более 60 процентов шотландского экспорта – в три раза больше, чем с ЕС. Разрыв этих связей без подготовленной альтернативы – экономическое самоубийство, и SNP это прекрасно понимает (хотя публично предпочитает говорить о «переходном периоде» и «новых возможностях»).

Что касается нефти Северного моря, на которую раньше делали ставку сторонники независимости, то здесь ситуация неоднозначная. С одной стороны, американская война с Ираном и блокада Ормузского пролива подняли цены до уровней, которых не видели с 2014 года: Brent сейчас держится на отметке $104 за баррель, и в пиковые моменты конфликта переваливал за $120. Для шотландской нефтянки это, казалось бы, манна небесная – именно такие цены в своё время и питали мечты SNP о нефтяном Эльдорадо.

Но – и вот здесь начинается проблема – высокие цены не отменяют истощения месторождений. По оценкам Oil and Gas Authority, добыча в Северном море сократилась почти вдвое с пика 1999 года и продолжает падать. Да, при текущих ценах старые скважины снова становятся рентабельными, и отрасль получает временную передышку. Но это именно передышка, а не новая молодость. Запасы не восполняются, новые крупные месторождения не открываются, а инвестиции в разведку сократились за последние годы из-за давления climate agenda (которую SNP, кстати, активно поддерживает, попадая в очевидное противоречие: нельзя одновременно строить независимость на нефтяных доходах и обещать углеродную нейтральность к 2045 году).

К тому же высокие цены – это не константа, а следствие войны. Как только (и если) Вашингтон и Тегеран договорятся, Ормуз откроется, и цены рухнут. Строить долгосрочную экономическую стратегию нового государства на доходах, зависящих от блокады Персидского залива – авантюра чистой воды. SNP это, надо полагать, понимает, но публично предпочитает делать акцент на сегодняшних цифрах, а не на завтрашних рисках (что, впрочем, типично для любой партии, продающей независимость: неопределённость – враг сепаратизма, так что её принято замалчивать).

Третья причина – разногласия внутри самого блока. SNP хочет второй референдум о независимости. «Шинн Фейн» добивается голосования об объединении Ирландии. «Плайд Камру» говорит о независимости Уэльса в долгосрочной перспективе, но Рун ап Иорверт прямо исключил немедленное требование референдума. Как пишет BSS/AFP, «в то время как три партии едины в своём желании выйти из состава Великобритании, у них разные позиции относительно того, как и когда это может произойти».

Общая декларация – это зонтик, под которым укрываются три разные стратегии. SNP торопится, пока не остыл запал после Brexit. «Шинн Фейн» работает на долгую, рассчитывая на демографические изменения в Северной Ирландии (католики уже составляют большинство среди молодёжи, и время работает на республиканцев). «Плайд Камру» вообще не уверена, что Уэльс готов к независимости, и скорее торгуется за расширение полномочий. Как только речь заходит о конкретных сроках и механизмах, единство даёт трещину (что, собственно, уже и происходит: по данным The Guardian, внутри SNP нарастает раскол между «радикалами», требующими односторонних действий, и «прагматиками», которые понимают, что без Вестминстера референдум будет незаконным и бессмысленным).

Четвёртая причина – отсутствие массового запроса. Опросы в Шотландии колеблются вокруг отметки 50 на 50, но устойчивого большинства за независимость нет. Как отмечает профессор политики сэр Джон Кертис, «недавние опросы общественного мнения показывают, что в настоящее время существует очень незначительное большинство в пользу независимости», но «учитывая небольшие различия, любое утверждение о том, что это означает, что Шотландия, вероятно, проголосует за выход из Соединённого Королевства, является преждевременным». В Уэльсе, по данным BBC/Savanta, только 32 процента жителей проголосовали бы за независимость против 52 процентов. В Северной Ирландии вопрос стоит не столько о выходе из Соединённого Королевства, сколько о воссоединении с Республикой Ирландия, и здесь всё упирается в условие, прописанное в Белфастском соглашении 1998 года: референдум возможен, если министр по делам Северной Ирландии сочтёт, что большинство склоняется к объединению (а пока такого ощущения нет: опросы дают унионистам небольшое, но стабильное преимущество).

Но – и здесь начинается самое интересное – все эти причины работают только в нынешнем контексте. Они не являются физическими законами. Правовая стена – это не скала, а политическое решение: приказ по статье 30 может быть принят, если Вестминстер сочтёт, что сопротивление обойдётся дороже согласия (Дэвид Кэмерон в 2014 году пошёл на референдум именно потому, что был уверен в победе юнионистов; сейчас такой уверенности ни у кого нет, отсюда и отказ). Экономическая асимметрия – не константа: если Шотландия решит, что независимость окупится за счёт возвращения в ЕС, электроэнергии от ветровых станций и финансовых услуг, расчёт может измениться (хотя придётся объяснить избирателям, почему первые годы независимости будут тяжёлыми, а SNP пока не готова к такому разговору).

Разногласия внутри блока – да, они есть, но общий враг сплачивает быстрее, чем общая программа (опыт Brexit это подтвердил: сторонники выхода из ЕС не имели единого плана, но это не помешало им победить). А массовый запрос – вещь волатильная: Brexit показал, как за два года настроения могут перевернуться. В 2014 году за выход из ЕС выступали 38 процентов британцев, в 2016-м – 52 процента. Политика – это не шахматы, где фигуры стоят на месте. Это скорее погода: сегодня ясно, завтра шторм.

И если Бёрнем не справится с экономикой (а пока что справляется плохо: инфляция упала незначительно, рост ВВП анемичный, зарплаты отстают от цен), если Шотландия снова почувствует себя проигнорированной (а она себя проигнорированной чувствует постоянно: в этом, собственно, и заключается политическая стратегия SNP) – часы Вестминстера могут пойти быстрее, чем принято думать в Лондоне.

Гипотетический распад Соединённого Королевства – это не просто перекройка карты. Это тектонический сдвиг, последствия которого выходят далеко за пределы Британских островов.

Для Англии это означало бы конец Соединённого Королевства как государства и превращение её самой в мононациональное государство, впервые за триста лет оставшееся один на один с собственной идентичностью. Потеря Шотландии лишает Лондон части нефтегазовых ресурсов (пусть и сокращающихся) и промышленного потенциала. Потеря Северной Ирландии – это стратегическая утрата в Северной Атлантике и серьёзный удар по оборонной архитектуре (не говоря уже о символическом поражении: Британия не смогла удержать даже то, что удерживала с XVII века). Потеря Уэльса – символический, но болезненный разрыв исторической ткани.

Британский политический класс, по оценке экспертов, сделает всё, чтобы не допустить такого сценария (и это «всё» включает в себя не только уговоры и экономические стимулы, но и откровенное саботирование любых попыток провести референдум). Но если он всё же реализуется, Англия окажется перед лицом глубокой внутренней дестабилизации. Консервативная партия, традиционно называющая себя «консервативной и юнионистской», потеряет значительную часть своей идеологической опоры. Лейбористы лишатся шотландских мандатов, которые в последние десятилетия не раз обеспечивали им парламентское большинство (правда, в последние годы Шотландия голосует за SNP, но лейбористы всё ещё надеются вернуть утраченные позиции). Либеральные демократы, исторически сильные в кельтских регионах, тоже понесут потери.

А главное – Англия впервые за столетия останется без «внутреннего Другого». Британская идентичность всегда строилась на сложной игре различий: англичане, шотландцы, валлийцы, ирландцы – каждый со своими стереотипами, ролями, претензиями. Без этой структуры английская идентичность обнажается – и оказывается, что под ней пустота. Или, что хуже, национализм, с которым английский политический класс не знает, как работать (потому что триста лет его не было нужды артикулировать: английскость растворялась в британскости, что было удобно и безопасно). Вопрос «кто мы?» повиснет в воздухе, и ответов на него в арсенале Вестминстера нет.

Для Европейского союза это был бы подарок, которого в Брюсселе не ждали – но и не очень-то хотят. Как пишет The Jerusalem Post, «три партии, как сообщается, будут утверждать, что им должно быть разрешено вступить в Европейский союз. Шотландия и Уэльс присоединились бы в качестве новых членов, а Северная Ирландия была бы включена в состав Республики Ирландия».

Это означало бы возвращение значительной части британского пространства в европейскую орбиту, причём без той процедуры вступления, которая потребовалась бы для самой Великобритании (если бы она вдруг захотела вернуться). Для Брюсселя это триумф: Brexit оказался бы не концом, а паузой, после которой куски Соединённого Королевства вернулись домой. Символически – мощнейший удар по евроскептикам во всех странах ЕС.

Но – и вот здесь начинается головная боль – это же создало бы прецедент, о котором в Брюсселе предпочли бы молчать. Если регионы могут выходить из состава государств и входить в ЕС, то где гарантия, что Каталония не захочет того же? В 2017 году регион провёл референдум о независимости, который Мадрид объявил незаконным, а Брюссель проигнорировал. Европейская комиссия неоднократно заявляла, что независимая Каталония автоматически выйдет из состава ЕС, поскольку перестанет быть частью государства-члена.

Но если Шотландия получит право на самоопределение и войдёт в ЕС (да ещё и быстро, по ускоренной процедуре, как обещают в SNP), то же самое логически должно быть применено к Каталонии. Именно этого в Брюсселе боятся больше всего: не шотландского прецедента, а каталонского эха. А за Каталонией потянутся Фландрия, Страна Басков, Корсика, Южный Тироль – список длинный, и ЕС категорически не заинтересован в его активации.

Выход один: Брюссель будет поддерживать Шотландию на словах (потому что наказать Brexit – святое дело), но на деле тормозить процесс вступления всеми возможными способами (потому что прецедент опаснее триумфа). Испания, скорее всего, наложит вето – или хотя бы пригрозит, чтобы выбить уступки. Франция присоединится из солидарности. В итоге Шотландия рискует оказаться в подвешенном состоянии: вышла из Великобритании, но в ЕС не вошла. SNP, разумеется, об этом сценарии предпочитает не думать.

Для геополитики в целом распад Соединённого Королевства стал бы сигналом о хрупкости западных политических конструкций. Ядерный статус, место в Совете Безопасности ООН, роль в НАТО – всё это окажется под вопросом. Кто унаследует постоянное членство в СБ ООН? Формально – Англия, как правопреемник (прецедент: Россия унаследовала место СССР в 1991 году, Сербия – место Сербии и Черногории в 2006-м). Но морально это будет выглядеть странно: государство, которое не смогло удержать собственные регионы, претендует на роль мировой державы.

Кто будет контролировать ядерный арсенал «Трайдент», базирующийся в Шотландии? SNP уже давно обязалась вывести его из независимой Шотландии – это один из ключевых пунктов её программы. Но куда его переместить? Варианты ограничены: строительство новой базы займёт годы и обойдётся в десятки миллиардов фунтов. Англия может оказаться в положении ядерной державы без места для хранения ядерного оружия (что звучит как анекдот, но вполне реально).

Кто будет платить за оборону Северной Атлантики? НАТО привыкла рассчитывать на Великобританию как на одного из ключевых игроков в регионе. Распад Соединённого Королевства потребует пересмотра всей оборонной архитектуры – в момент, когда Альянс и так перегружен украинским кризисом и напряжённостью с Россией. Ответов на эти вопросы пока нет. Есть только вопросы.

Меморандум Кардиффа – это не начало распада. Это попытка зафиксировать повестку. Лидеры трёх регионов понимают, что правовых инструментов у них нет, экономических гарантий – тоже, а массовой поддержки – недостаточно. Но они также понимают, что окно возможностей может открыться. И тогда всё, что сегодня кажется непреодолимым, станет преодолимым очень быстро (как это бывает с любыми «непреодолимыми» препятствиями: стоит только политической воле измениться, и правовые стены рушатся, экономические расчёты пересматриваются, а общественное мнение разворачивается на 180 градусов).

Бёрнем – премьер-министр, который пришёл на волне обещаний перемен. Если он не сможет эти перемены обеспечить, если экономический кризис углубится, если Шотландия снова почувствует себя проигнорированной – тогда время Вестминстера действительно начнёт истекать. Как заявил Джон Суинни, «впервые в истории Шотландия, Уэльс и Северная Ирландия управляются первыми министрами, выступающими за независимость», и это, по его мнению, «не может быть более ясным признаком того, что статус-кво неустойчив – и что Вестминстер должен готовиться к будущему после Соединённого Королевства».

Но пока это игра на длинной дистанции. И в этой игре меморандум – не выстрел, а флажок, воткнутый в землю. Обозначение территории, на которую предъявлены права. Не более, но и не менее. Вопрос только в том, хватит ли у Вестминстера воли и ресурсов эту территорию отстоять – или он предпочтёт сдаться без боя, как это уже бывало в британской истории (достаточно вспомнить, как Лондон отпускал колонии: сначала сопротивление, потом торг, потом – «ладно, берите, только не шумите»). Так что остаётся только две интриги: дойдёт ли дело до реального распада или Вестминстер найдёт способ купить время ещё на десятилетие – и если дойдёт, то кто первым хлопнет дверью: Шотландия или Северная Ирландия. Разумеется, при том, что общая конъюнктура в ближайшее время не претерпит значительных изменений. Но учитывая, что британская политика за последние десять лет преподнесла больше сюрпризов, чем за предыдущие пятьдесят, исключать ничего нельзя. Так что ждём.

*признан иностранным агентов в РФ