Конец света как бизнес-модель: возвращение метанарратива через машину

Эсхатология – вещь упрямая. Она пережила все религии, которые её породили и выпестовали, и все революции, которые пытались её отменить и сдать в утиль. Человек секуляризовался, вышел из церкви, повесил на стену вместо иконы календарь с дедлайнами, но чувство конца(нависающее, как дамоклов меч, давящее, как низкий потолок в бетонной камере) никуда не делось. Оно просто сменило формат. Раньше конец света ждали от сурового, но справедливого Бога, потом– от ядерной кнопки, экологической катастрофы, страшного вируса, метеорита (все это скрупулезно собрано Голливудом и с успехом им эксплуатируется). Теперь ждут от искусственного интеллекта.

Фото: Виктория Кольцова/создано ИИ/ТАСС

Но здесь надо установить важную дефиницию. Чувство конца – это антропологическая константа, онтологический субстрат (как писал Кожев, «человек является тем единственным в мире существом, которое знает, что должно будет умереть»). Но при этом оно то, чего нет: без объективации в интерсубъективной реальности его наличие подтвердить попросту невозможно (в этом смысле, перефразируя Кокто, можно сказать, что смерти не существует – существуют лишь доказательства смерти). Но сама по себе частная объективация мало что даёт: фактом этой реальности его делает нарратив (встроенность «доказательств» в историю). Например, когда кто-то приходит и говорит: вот история, вот причина, вот конец, вот спасение. В свою очередь, метанарратив– это уже систематизированная история спасения, претендующая на универсальность, то есть устанавливающая некие мыслительные рамки, без которых этот интерсубъективный мир растекся бы, подобно воде (впрочем, скорее, зловонной жиже) из разбитого стакана. Но в 1979 году (хотя на самом деле это стоило сделать на пару десятилетий до) Жан-Франсуа Лиотар объявил о конце метанарративов: большие истории – марксизм, Просвещение, прогресс – утратили убедительность, исчерпались, как нефть из пересохшей скважины. Остались лишь локальные нарративы, фрагменты, осколки, обрывки: так грянул Постмодерн как эпоха тотального недоверия к метанарративам.

Но вот что интересно: сам Лиотар, как показывает Перри Андерсон, уже в 1984 году пошёл на попятную, объявив капитализм не столько конкретным историческим нарративом, сколько «онтологической конкретизацией воли к бесконечности», а к началу 1990-х вообще перепрыгнул на уровень астрофизики, предложив понимать капитал как проявление космического принципа антиэнтропии. То есть даже тот, кто объявил конец больших историй, сам создал новый метанарратив– только ещё больший. Тогда это не привело к смене дискурса, хоть и создало прецедент, намекающий на то, что конец метанарративов был не концом, а паузой (а скважина, соответственно, лишь законсервированной). И сейчас – спустя более чем тридцать с чем-то лет – эта пауза, по всей видимости, заканчивается.

1.Консенсус пророков

Двенадцатого сентября 2026 года глава Anthropic Дарио Амодеи опубликовал эссе под названием We Must Pace the Frontier. «Мы должны замедлить темпы совершенствования возможностей моделей искусственного интеллекта, – написал он. – Учитывая ускоряющиеся темпы развития возможностей ИИ, я опасаюсь, что через 6–12 месяцев такой рой сможет захватить весь интернет с помощью постоянно действующего ботнета».Чтобы избежать апокалипсиса, он предложил следующую трёхчастную схему: независимые оценщики с доступом к системам на уровне сотрудников, отраслевые стандарты и глобальные соглашения.

Его эссе не осталось незамеченным: буквально через несколько часов его поддержали конкуренты. Сэм Альтман из OpenAI: «Я согласен с Дарио в том, что нам нужно сдерживать фронтир». Илон Маск, который ещё в феврале называл Anthropic «мизантропической и злой» компанией, ответил двумя словами: «Дарио прав». Демис Хассабис из Google DeepMind присоединился. Сатья Наделла из Microsoft добавил свою лепту. Крупнейшие игроки в области ИИ, которые годами конкурировали, а иногда и открыто враждовали, вдруг пришли к полному взаимопониманию. Что, конечно, не может не насторожить: когда такиесоперники договариваются, стоит задуматься – не о чём они договорились, а против кого. Потому что консенсус элит почти всегда направлен не внутрь, а наружу (против тех, кто хочет их ограничить, или против тех, кого нужно убедить не ограничивать).

Но триггером всей этой истории было не эссе Амодеи, а письмо двадцатисемилетнего исследователя Джейкоба Коксона (уволившегося из Anthropic), опубликованное в Х* и набравшее (внимание!) сто шестьдесят четыре миллиона просмотров. «Люди, которые строят ИИ, искренне верят, что это может убить всех нас к концу десятилетия, – написал он. – Они несутся прямо к самосовершенствующемуся сверхинтеллекту и ставят на кон наши жизни». Эван Хьюбингер, руководитель направления согласованности в Anthropic, оценил вероятность такого исхода более чем в десять процентов в течение следующего десятилетия. Что это значит:десять процентов? Это больше, чем вероятность ядерной войны в разгар Карибского кризиса по оценкам современников. Это – русская рулетка с барабаном на десять патронов. И вот люди, которые крутят этот барабан, сами говорят: да, мы знаем, там боевой патрон. Но мы продолжим крутить. Просто медленнее.

Странная реакция, точнее, самоубийственно странная. В этой ситуации единственно здравой (если исходить из доминанты принципа выживания) будет реакция политика левого толка Берни Сандерса: «Когда ты несёшься к обрыву, ты не просто отпускаешь педаль газа. Ты бьёшь по тормозам». Вот это – логичный подход, но он не учитывает одного важного обстоятельства: те, кто сидит за рулём, не заинтересованы в торможении. Они заинтересованы в том, чтобы лишь выглядеть заинтересованными в торможении. Потому что тормоз –в данном случае – это не механизм остановки. Это – инструмент легитимации.

2. Паника как стратегия

Зачем Амодеи, чья компания через месяц выходит на IPO, публиковать эссе о том, что продукция его Anthropic может уничтожить человечество? С точки зрения бизнеса, это выглядит очень нелогично: как выстрел себе в ногу. Ибо понятно, что при такой «рекламе» цены поползут вниз. Скорее, следовало бы реализовать противоположную стратегию. Да, но если бы вопрос стоял лишь о прибыли. Но тогда о чём, собственно, вопрос? А вопрос о том, как обеспечить себе неприкосновенность. Как сделать так, чтобы сектор стал неубиваемым: чтобы его нельзя было ограничить антимонопольным законодательством, нельзя было обложить налогами, нельзя было национализировать, нельзя было разделить на части.

И эссе, сеющее панику, в этом смысле – отличный ход, демонстрирующий, что нужно IT-гигантам на самом деле. Прибыль здесь играет не столько вторичную роль, сколько роль следствий. Задача – упрочение власти, а сделать это можно лишь через статус: через признание сектора священным, то есть стратегически важным для национальной безопасности. Потому что как только ИИ будет признан вопросом национальной безопасности, включаются совсем другие механизмы: государство начинает защищать, субсидировать, закрывать рынок от иностранных конкурентов, финансировать через оборонные заказы, а ещё – снимать антимонопольные ограничения, потому что нельзя же мешать национальному чемпиону. Это не лицензия. Это – индульгенция.

И да, прецеденты, подтверждающие такую логику, наличествуют: атомная энергетика в 1950-е, интернет в 1990-е, биотехнологии в 2000-е. Каждый раз работает одна и та же схема: сначала новая технология объявляется опасной, потом – стратегически важной, потом – слишком важной, чтобы её можно было регулировать обычными методами. И каждый раз в выигрыше оказываются те, кто сумел убедить государство, что технология опасна настолько, что без них (изобретателей) государство не справится.

Так что не стоит рассматривать эссе Амодеи как признание в слабости. Это – заявка на монополию. Он не говорит: мы не знаем, что делаем. Он говорит: мы единственные, кто знает, что делает. Заберёте у нас штурвал –и погибнете. Это классический ход: сначала напугать (и чем сильнее, тем лучше), потом предложить себя в качестве спасителей. Сначала произвести проблему, потом – решение. И главное: сделать так, чтобы проблема и решение были неотделимы друг от друга. Чтобы нельзя было решить проблему без тех, кто её создал.

III. Трамп как фигура присвоения

Уже сейчас очевидно: не за ИИ будущее, а ИИ и есть это самое будущее. Следовательно, это уже не столько про прогресс, сколько про власть. И Трамп это сознаёт. Поэтому, несмотря на весь его консерватизм (откат к классической геополитике, возврат к ископаемому топливу и проч.), ИИ-технологии занимают в его видении значительное место. Как архиважный стратегический ресурс: «Кто владеет ИИ, тот побеждает»,– говорит он. И IT-гиганты, понимая его заинтересованность, используют её: они создают ситуацию, в которой он вынужден играть на них.

«Единственный контроль или “ограничители”, которые нужны ИИ, – это сильный и умный (с высоким IQ!) президент, и у США такой есть, причём с избытком! – написал он в Truth Social.– Администрация Трампа остановила “людей” из сферы ИИ от совершения плохих или потенциально плохих “вещей”, таких как Дарио (Anthropic!), который теперь притворяется “идеальным маленьким ангелочком”, – и мы продолжим это делать! У нас уже есть огромные уголовные и регуляторные полномочия в отношении этих компаний! Против ИИ и центров обработки данных происходит большой больной заговор, и единственный, кто этому рад, – Китай. Кто владеет ИИ, тот побеждает! Теоретики заговора, изменники, предатели и те, кто сливает информацию, бойтесь!»

Стоит внимательно вчитаться в трамповский пассаж (американский президент нередко действует на эмоциях, поэтому часто в подобных высказываниях проскальзывает что-то действительно интересное): это не просто отказ от регулирования, но – присвоение. Трамп видит потенциально прибыльную ситуацию и присваивает её себе (как, допустим, он не раз делал с завершенными военными конфликтами). Точнее, думает, что присваивает. На самом деле, он заглатывает наживку. И то, что он забирает себе эсхатологический дискурс, свидетельствует о том, что наживка проглочена: он не говорит, что никакого конца света не будет; наоборот, утверждает, что конец света, считай, неотвратим, но только в том случае, если мы проиграем. Но мы не проиграем. Потому что он, Трамп/Спаситель, не позволит этому свершиться. Он не даст обвести себя/Америку вокруг пальца, не клюнет на уловки. И он это уже демонстрирует, сравнивая предупреждения об угрозе ИИ с кампанией вокруг изменения климата: «Люди, которые говорят, что ИИ собирается уничтожить мир и что центры обработки данных вредны для вашего района, – это те же люди, которые совсем недавно говорили, что мир будет уничтожен из-за “изменения климата”. Эта афера у них так и не сработала, и теперь они взялись за следующую». Это не отрицание эсхатологии, это – её перекодировка. Он не говорит, что конца не будет. Он говорит, что конец – это афера, которую продают его враги. А значит, настоящий конец – это их победа. И его задача – не допустить этого. И такой ход делает его главным героем новой эсхатологии. Правда, только в публичной плоскости (и его воображении, конечно).

Трамп позиционирует себя как великого стратега и манипулятора (и именно поэтому он – «мастер сделок»), но он не Аналитик из «Матрицы»: не тот, кто контролирует систему. Он – Нео, который не понял, что всё ещё в Матрице. Он думает, что играет против IT-гигантов (и переигрывает их), а на деле – он играет за них. Потому что его риторика – «мы опережаем Китай», «кто владеет ИИ, тот побеждает» – это именно та риторика, которая им нужна. Она легитимирует гонку, превращает ИИ в вопрос национальной безопасности, делает невозможным любое регулирование, которое могло бы замедлить разработку. Трамп думает, что защищает Америку: делает её снова великой. А в действительности он защищает Anthropic, OpenAI и Google от американского же государства, делая их ещё более великими, чем они есть на сегодняшний день.

IV. Симулякр сверхразума

Сверхразум– это то, что Бодрийяр назвал бы симулякром третьего порядка: то, что заменяет реальность и не нуждается в оригинале. Сверхразум ещё не существует. Никто не знает, появится ли он через полгода, год, через десять лет или не появится никогда. Но он уже производит реальные эффекты: пишутся эссе, созываются саммиты, падают и растут акции, звучат призывы к запрету, принимаются законы, выделяются бюджеты. Симулякр работает. И работает лучше, чем работала бы реальность, потому что реальность можно проверить, а симулякр– нельзя. Реальность ограничена фактами, симулякр– только воображением.

Можно сказать, что симулякр сверхразума работает именно потому, что сверхразума нет. Если бы он был, его можно было бы описать как нечто конкретное: как факт (а следовательно, и разработать аутентичные стратегии по работе с ним). Но пока его нет, он может быть чем угодно: спасением, концом света, и тем и другим одновременно. Кто-то говорит: сверхразум может убить нас всех.Кто-то: сверхразум может спасти нас всех.Кто-то:сверхразум сделает Америку великой.Кто-то: сверхразум надо запретить. И все они правы, потому что сверхразума нет, а значит, он может быть всем чем угодно.

Это не обман. Обман предполагает, что кто-то знает правду и скрывает её. Здесь никто не знает правды. Ни Амодеи не знает, ни Альтман, ни Маск. Но они уже производят знание о нём: производят нарратив, в котором сверхразум уже существует как угроза, как обещание, как неизбежность. И этот нарратив начинает структурировать реальность. Люди начинают действовать так, как если бы сверхразум уже был. И в этом смысле он уже есть.

V. Возвращение метанарратива: от человека к машине

В свете вышеизложенного становится понятно, что заявления Амодеи, Альтмана, Маска, Хассабиса– это не пустая болтовня. Это – попытка сформулировать новый метанарратив: нарратив о том, что человечество стоит на пороге либо вымирания, либо спасения, что есть те, кто может спасти человечество, и те, кто может его погубить. Это эсхатология в чистом виде: только вместо Бога – сверхразум, вместо Страшного суда –«интеллектуальный взрыв», вместо спасения –«согласованность». Но это не возврат к прошлому в прямом смысле этого слова (преодоление постмодерна или дрейф последнего к новой формации модерна). Это нечто иное: не эволюция, а революция. Или, если угодно, радикальная мутация.

В чём суть? Раньше большие нарративы были про человека–класс, нацию, человечество,прогресс. Субъектом истории был человек – пусть коллективный, пусть абстрактный (или трансцендентальный – вспомним Гуссерля), но человек. Марксизм обещал освобождение пролетариата, Просвещение – торжество разума, либерализм – права индивида. Во всех этих историях человек был тем, кто делает/двигает историю. Теперь все кардинально изменилось. Теперь большой нарратив– про машину. Человек – больше не субъект истории, он её объект: тот, кого нужно спасти, или тот, кто не выживет. Или даже хуже того: источник данных (читай: сырье как ископаемое топливо). История больше не делается человеком – она делается машиной, вернее (и пока ещё), теми, кто эту машину строит. И роль человека в этой конфигурации–весьма незавидна. Его участь(или проклятая доля?) – ожидание: спасут/не спасут, выжмут досуха или что-то оставят?

Лиотар говорил о конце метанарративов как о конце универсализма: каждая локальная игра имеет свои правила, свой язык, свою легитимность, нет больше одной большой истории, которая объясняет всё. Но что наблюдается сейчас? Попытка создать именно такую историю – историю, которая объясняет всё: прошлое (как дошли до ИИ), настоящее (что делают с ним сейчас), будущее (что он сделает с человеком). Историю, которая претендует на универсальность: она одинаково релевантна для Кремниевой долины, для Вашингтона, для Пекина, для Брюсселя (и для стран второго и третьего мира тоже: смартфон уже стал нечеловеческим продолжением человеческого). Историю, которая имеет своих пророков (Амодеи, Альтман), своих еретиков (Коксон), своих защитников и героев (Трамп), своих критиков (Сандерс). Историю, которая обещает либо спасение, либо конец . Но не обычную жизнь. Обычной жизни в этом нарративе нет. Есть только история спасения.

И против этого нет защиты. Сегодня даже самые отчаянные скептики вынуждены признать/допустить, что эта история «может оказаться правдой». И вот здесь обнаруживается поистине свифтовская ирония: не в том смысле, что человечество падёт от сверхразума, которого само и породило, но в том, что эта история сама сделает человека тем, кем она его описывает– материалом. Если человек поверит, что история делается не им (неважно: на уровне нации, класса или личности), а машиной, – он и перестанет её творить (впрочем, он уже давно перестал, но теперь это получит окончательную легитимацию: подпись под отказом). Если он поверит, что его роль – ждать решений тех, кто строит сверхразум,–способность решать перейдет в разряд атавизмов (но решал ли он когда-либо?). Если он поверит, что будущее – либо спасение, либо конец, и ничего между – он потеряет способность жить в настоящем (хотя эту способность он уже утратил давно, ещё когда первый раз отложил жизнь на потом, повесив на стену календарь с дедлайнами).

Аналитик из «Матрицы» говорил Нео: «Факты не имеют значения. Значение имеет фикция». И это совершенно верное утверждение: миром всегда правила фикция (освобождение пролетариата, торжество разума и проч.). Сейчас фикция – это «ответственный ИИ». Компании, которые производят сверхразум, также производят и нарратив о том, что сверхразум опасен. И этот нарратив– через легитимацию в пространстве Политического как единственного, через что он может утвердиться в секуляризованном мире, – узаконивает их власть (мы знаем, что делаем, мы единственные, кто может это контролировать). И одновременно структурирует хаос (и тот, наличный, являющийся следствием крушения больших нарративов, и тот, что он производит уже сам), задавая рамку и возвращая в социальный дискурс такие понятия, как смысл и истина, таким образом сохраняя единство общества (как справедливо отмечал Хан Бён-Чхоль, «кризис истины всегда равнозначен кризису общества», а «благодаря рассказу появляется смысл и идентичность»): наличие власти предполагает некое пространство её, власти, реализации.

VI. Машинная капитуляция

Сандерс говорит: «Когда несёшься к обрыву, нужно бить по тормозам». Но кто нажмёт на тормоз? Те, кто сидит за рулём, они и продают билеты на этот заезд. Система производит своих врагов, чтобы оправдывать себя. Амодеи и Альтман производят своего «сверхразума-врага», чтобы оправдать своё лидерство. Трамп думает, что производит национальную стратегию, а на деле производят его – как фигуру, которая легитимирует гонку под видом защиты национальных интересов. Сандерс производит критику, которая встраивается в дискуссию и тем самым признаёт её легитимность.И в этой логике нет выхода – не потому что выхода нет объективно, а потому что человек не способен из неё выйти. Выход – это не притормозить, а выйти из машины. Но выйти из машины никто не готов: ни те, кто спасает (ибо власть – это то, чего всегда мало, чего всегда не достаёт), ни те, кого они спасают (как отказаться от смартфона, когда он уже стал твоим продолжением?). Потому что неизвестно, что там, снаружи – вне гиперкомфортного салона автомобиля.

Лиотар объявил конец больших историй, но ошибся. Большие истории не умерли – они ждали нового сюжета. И дождались. Только теперь это история не про человека, а про то, что с ним сделают, спасут его или нет, выживет он или нет.Человек готов передать машине авторство не только своего будущего, но и своего конца. Он становится аудиторией собственного конца света: объектом ожидания. Ожидания, если снова вспомнить Бодрийяра, финального гиперзрелища, частью которого он, человек, становится сам. Но это не трагедия. Это – констатация: субъектом он, возможно, никогда и не был. Лишним свидетельством чему и можно считать наличную ситуацию, в которой капитал экспроприирует эсхатологию.

И это уже не нуждается в доказательствах – достаточно просто оглядеться по сторонам: конец света как бизнес-модель работает, как часы. Она продаёт страх и продаёт спасение. И покупается и то, и другое – не потому что человека обманывают, а потому что он сам хочет быть обманутым. Или, что даже вернее, уже не способен по-другому. Потому что быть одураченным проще, чем быть субъектом. Проще ждать спасения, чем спасать себя. Проще верить в конец, чем строить настоящее. Ник Ланд писал: «Ничто человеческое не переживёт ближайшее будущее». Но, возможно, проблема не в том, что человеческое не переживёт. Проблема в том, что оно не хочет переживать. Что оно само ищет способ капитулировать – и находит его в образе машины, которой можно передоверить ответственность за собственное исчезновение. Будущее сверхразума– это не то будущее, которое навязывают человеку. Это – то будущее, которое человек сам себе строит, потому что любое другое требует от него того, на что он не способен: быть.

*Соцсеть, заблокированная на территории РФ.