«Мы уже победили в пространстве языка»

«Случившаяся и длящаяся трагедия отстоялась и воплотилась в слове. Мы ещё не победили зло на поле битвы, но мы уже победили – здесь, в пространстве языка», – Захар Прилепин.

Книга задумывалась автором как «отчёт о случившемся в русской словесности» за последние 13 лет. Но получилось, во-первых, не только в русской, во-вторых, не только в словесности, а в-третьих, не только за последние 13 лет. И если вы, как и я вначале, настроены читать сугубо литературоведческий труд, литературную критику, то, уверяю вас, будете либо слегка разочарованы, либо сильно вознаграждены.

Главы группируются в девятнадцать рубрик с самыми разными заголовками: если, например, разделы «Учитель», «Те, кого знал», «Русскоязычные», «Иноязычное», «Добровольцы» – своим названием как-то намекают на содержание, то рубрики «Вечный зов», «Не моё», «Средоточие», «Привет с той стороны», «Масть», «Расклады» – интригуют.

Композиция книги настолько странная, что приходится для себя искать хотя бы метафорические её определения (ниже поделюсь).

Во вступлении «От автора» Прилепин заявляет: «Сегодня у меня пропало прежнее литературное всеприятие. В этой книге я даже имитировать благостность взгляда не стану. Но я ещё умею взахлёб читать книги и в силах восхищаться чужим талантом».

Восхищаться он умеет, это правда. Более щедрого на ласку к собратьям по перу литературного критика ещё поискать. Впрочем, более хлёсткого к оппонентам – тоже.

И первая глава – «По классике» – это три огромных литературных имени, важных лично для Прилепина: Распутин, Проханов и Куняев. Здесь почти нет цитат и не рассматриваются конкретные произведения. Это панегирик, здравица, пышные тосты. Монолитные глыбы озираются целиком. Парадные портреты на холсте в два метра. У любви Прилепина к этим троим великим старикам – «удивительная джентльменская верность», как он сам формулирует не о себе.

Александр Проханов. Фото: Владимир Смирнов/ТАСС

После первых трёх глав – резкий прыжок с высокого стилистического регистра в низкий. Раздел «Уроки биографии» посвящён тем, кто ласки от Прилепина не дождётся. Первым под раздачу попадает Дмитрий Быков*, «лупоглазый господин, «научившийся» говорить голосом Маяковского» (нести чушь от имени Маяковского в написанной биографии поэта). Быкова* буквально ловят за язык, макают в его собственные глупости и невежество.

Если главы о Распутине, Проханове и Куняеве – это почти торжественные выступления у подножья памятников, то глава о Быкове – это телефонный разговор с бывшим другом или отправленное вдогонку письмо со всеми претензиями, которое Быков, конечно же, прочтёт, но прочтёт по-женски: сделает вид, что не читал.

И высокий штиль, и низкий в этой книге – свидетельство того, что автор говорит не о литературе, а о личном. Восхищение, досада, разочарование, ирония – это чувства живого человека, вызванные другими живыми людьми.

Далее рассматривается то, как Алла Марченко пишет о Есенине. Альковное литературоведение, ухмыляется Прилепин: «Хотя читать про всё это, сами понимаете, ужасно интересно – что поделать, человек слаб. Проблема одна: автор фантазирует». Так обычно мужчины комментируют журнал Cosmopolitan. Походя Прилепин ловит Марченко на плагиате у себя самого.

Но тут оборвём хронологическую логику и перестанем пересказывать книгу.

Итак, на что же она похожа? 

А на застолье!

Захар Прилепин. Фото: URA.RU/TASS

За столом сидит Прилепин, мы, его читатели, несколько литераторов, к которым он иногда обращается лично через стол. В начале, как было сказано, отзвучали пышные тосты. Все за столом немного размякли, разговор спустился к нерадивым коллегам – «нет, ты прикинь, что он учудил». Потом на память приходят «анекдоты» – несуразицы из жизни, тоже связанные с кем-то из знакомых. Кто-то глупый подает слишком самоуверенную реплику, что он-де отыскал ключ к пониманию чего-то важного. Прилепин хохочет: «Ключ»! Он нашёл ключ! Посмотрите на этого Буратино!»

Потом снова черёд говорить торжественный тост – восхваляют учителя, старейшину, Юзефовича. «Внешняя неброскость человеческой мудрости, умение найти правду не в целом, а в деталях, отсутствие и малейших попыток угодить читателю, – вот за что я люблю прозу Леонида Юзефовича», – говорит Захар.

Затем опять – россыпь имён. Пересуды, кто кому приходится женой / внуком / бывшим мужем. Муж одной – повесился на даче в Переделкино в 1995 году и оставил записку: «Опомнись, народ, и свергни клику», а она – возьми и стань застарелой антисоветчицей. Сидящие за столом задумчиво качают головами.

Прилепин несколько раз заводит разговор о соседней стране, и гости переглядываются – мол, оседлал свой конёк. Прилепин перебивает: «Иные скажут: опять про Украину сейчас начнётся. Сразу рискну оспорить: нет, книга эта – не про Украину. Она про то, какими мы не должны стать – но, увы, всё время норовим».

Эдуард Лимонов. Фото: ИТАР-ТАСС/ Зураб Джавахадзе

Вдруг в ровном общем гуле – вскрик: ой, тут же такое! Найдена утерянная тридцать лет назад рукопись Лимонова! И мы все: да ты чё! И что, и что там?

Затем наступает та степень опьянения (разумеется, общением), когда на смену именам и фактам приходят идеи, когда все за столом становятся немного философами. «Русский роман – он, знаете, такой: то ли ты его читаешь, то ли он тебя. И не читает, а засасывает, будто в болото, и после уминает со всеми потрохами».

Тут Захар отвлекается на телефон в нашей дружеской беседе и вслух зачитывает смешное сообщение от украинской дурочки. 

Потом говорит: «А давайте позвоним Быкову*!» Все смеются. «Если русский мужик трезв, он серьёзен», – замечает Прилепин.

И так темы перескакивают друг через друга, играя в чехарду, имена ходят по кругу, смех сменяется задушевной беседой – всё, как во время обычного застолья.

Под занавес – раздаются самые критические пощёчины. И завершается всё, конечно же, традиционным: ты меня уважаешь понимаешь?

Дмитрий Быков*. Фото: Антон Новодережкин/ТАСС

Если эту мою метафору вы сочтёте слишком вольной или даже фривольной, у меня припасена другая. Есть такое клише «Творческая лаборатория писателя», которое мне страшно режет слух. Но эта книга может быть его воплощением.

Надеваем бахилы-халаты и заглядываем за дверь, на которой написано «Литературная критика З. П.». На стенах – портреты учителей и предшественников, на шкафу – график дежурств Z-сотрудников, на подоконнике – банки с заспиртованными пучеглазыми уродцами, на шкафу – справочная литература на разных языках, на огромном столе – аккуратно препарированные тексты. Завлабораторией коротко переводит с умного на русский самые главные слова. Раскроют настоящие рецепты профессии. В творческой лаборатории слишком много химических реактивов, прозрачных колбочек, а вместо таблицы Менделеева – герб Советского Союза.

И эта метафора не нравится?

В словаре Прилепина много музыкальных терминов, слов из живописи. Ими он описывает литературу. Амир Сабиров у него – экспрессионист, Полина Клюкина пишет акварель, Влад Маленко – делает рэп-панчи и исполняет блюз, у Ефима Бершина – цельное музыкальное высказывание, а Егор Сергеев – нарочно отказался от музыки в стихах. Прочтёте книгу – возможно, у вас получится прилепинская галерея или симфония.

Амир Сабиров

Захар Прилепин в этой книге оказался весьма объективен. Смешные характеристики могут касаться как оппонента, так и соратника. О первом пишет: «Текст книги – монотонный, ни одного перебоя ритма: даже не пономарь, даже не бухгалтерский отчёт, а какое-то невнятное, глухое бормотание за стеной». О втором – не менее строго и смешно: в какой-то момент тот догадался, «что если процесс создания каталогов рифмовать – случается неожиданный эффект. Мысль заостряется. Каталоги важных вещей вдруг становятся увлекательным чтением, а не набором серых карточек».

Его часто упрекают, мол, хвалишь своих зэтников только потому, что они зэтники. Но здесь он трезво смотрит на первые попытки дать печатное слово воюющим, оппонирует тезису «Вот ребята с фронта вернутся – и как сделают нам литературу!» Нет, говорит. Учить их надо, чтобы была литература. Как в СССР делали.

Начиная писать о тех, кого он по-настоящему любит, Прилепин переходит на стихи в прозе. Кажется, объясняться в любви прозаически прозаик Прилепин просто не умеет.

Юзефович стоит в ряду почётных духовных учителей Захара. (А вот о Лимонове Прилепин говорит остывшим голосом, без ученического подобострастия, хоть и с огромным уважением и почтением. Он уже с ним сравнялся.)

Прилепин придумал использовать слово «родня» как код, как позывной для своих. И для него это не просто слово – это ощущение родства.

Захар Прилепин. Фото Сергей Бобылев/ТАСС

Он, кажется, напрочь лишён зависти к коллегам: «Это [второй роман Сергея Самсонова] особенно поражало: и тридцати нет – а такое головокружительное мастерство. Признаться, я посчитал, что он пишет лучше меня, – и не слишком тому огорчился».

Когда Захар спорит, его слог становится публицистическим, речь – почти газетной: «Акунин** (берём этого писателя только в качестве примера) и Фадеев – это не просто два разных писателя, это мир и антимир, вещество и антивещество, их профессии должны по-разному называться».

Прилепин безжалостно констатирует: «В литературу толпой ввалились маргиналы, менеджеры, мачо и прочие мудозвоны. Привели подруг и друзей. Долгое время среднестатистическая повесть писателя плюс-минус нашего поколения могла бы носить обобщённое название «Как я её трахнул» – это стало главным сюжетом литературы. Бытовал, впрочем, дополнительный сюжет – «Как она мне не дала»».

Он громит Солженицына его же цитатами. Если вы, как и я, очень давно не брали в руки книги заслуженного диссидента, вас ждут открытия чудные, готовьтесь. «Искренне ратую за то, чтоб у нас запустили по всем центральным радиостанциям чтение Солженицына. Желательно – не называя имя автора. Уверяю вас, у миллионов радиослушателей будет шок. Они подумают, что радиостанцию кто-то захватил».

Александр Солженицын

Прилепинский глум над пунктуационной истерикой Лойко***, специфическим эротизмом его прозы и отдельными художественными опусами – настоящее удовольствие.

Всю книгу Прилепин ищет и строит иерархии. Литературные иерархии – это порядок, это структура, это стремление русского человека к справедливости. Во все времена хотели иерархий. Литераторы соизмеряются и калибруются друг о друга, эволюционируют, устраивая гласные или негласные состязания за первенство. Поэт поэту – единица измерения.

Прилепин категоричен: «Если сразу к делу, то Франзен – сегодня лучший писатель на планете». Вот так вот.

«Донецкая поэтесса Анна Ревякина – главный поэтический голос Донбасса». Король и королева – коронованы!

Захару Прилепину пришлось поработать и учителем в этой книге, построчно читая вместе с читателями великолепнейшее стихотворение Семёна Пегова. «Ну и что тут неясного? Если глазами читать, а не торопиться поскорее высказаться», – строго спрашивает класс Евгений Николаевич.

Анна Ревякина / Википедия

У меня с Захаром не сошлись мнения о романе Германа Садулаева «Никто не выVOZит эту жизнь» (я писала рецензию). Он поддерживает друга, потому что «я ни с кем не чувствую такого, близкого к идеальному, душевного родства».

Прилепин говорит только на те темы, которые ему интересны, которые его гложут. Да, литература, а плюс – Украина, а ещё – поуехавшие, плюющие на Родину из-за бугра, а ещё – либералы, по какому-то праву присвоившие себе любимых поэтов, а ещё – перекричавшие всю великолепную русскую поэзию второй половины века шестидесятники, а ещё – либералы и все беды, от них исходящие, а ещё – история двух Корей и развенчание мифов о Ленине, самом известном русском на планете.

«С непрекращающимся стыдом я слежу за тем, как не только политики (самая подлая составляющая человечества), не только артисты и музыканты (самая глупая и жадная составляющая буржуазной обслуги), но и писатели хором поддерживают любые вброшенные в общество, как таблетки в стакан воды, затеи: от ста сорока гендеров – до вечной войны с Россией, которая есть зло по определению».

А ещё его раздражают навязыватели ложных обобщений, любители говорить за себя и того парня, расписываться за других, пишет он и о так называемой охраноте. Прилепина раздражают романы без людей и без костей (с) и люди без мнения. Он иногда обращается через стол: «Надежда Михайловна. Вы взрослый русский человек. Вы умеете куда больше, чем те, на кого вы понапрасну оглядываетесь. У вас, в конце концов, Родина есть».

А что же в самой литературе? Прилепин не любит «романы-инсталляции», ему ближе акварели. Или оставляет такой вердикт в конце очень художественной рецензии: «Всё в этой книжке хорошо. Как по мне – слишком хорошо». А ты и думай.

Захар Прилепин. Фото: Александр Щербак/ТАСС

Ещё он очень точно подмечает то, чего не хватает русской литературе и литературе вообще: «Становление женского характера, описанное не мужчиной, а самой женщиной, по-прежнему остаётся более чем актуальным предметом художественных исследований». Он вообще не жалует женскую прозу. Так и пишет – нет её. «В любом случае, в России нет национальной женской прозы. Где женщина – это женщина, а мужчина – мужчина. Где жена ждёт мужа с войны и верит в правоту избранного им пути… Где мать вправе воспитывать, не поверите, воина».

Но в других главах смягчается и с такой чуткостью читает девичьи тексты, с таким признанием мастерства – женские, что сомнений не остаётся: Прилепин говорит с женщинами на равных. Просто ждёт от них ещё больших высот.

Завистники любят заподозрить использование литературных негров – мол, ну не в состоянии нормальный человек писать так много, читать так много и так часто выпускать книжки. Однако стоит прочесть «Чёт-нечет», чтобы убедиться, что никто, кроме Захара Прилепина, не мог бы это написать – настолько это личное высказывание по самым разным поводам: его личные наблюдения, его впечатления, его претензии, его любови, его личные счёты.

Я благодарна Прилепину за парадоксально точные определения, собственный смех при прочтении, выписки на тринадцати страницах, приведённые слова святителя Николая Сербского и несколько совершенно новых для меня имён. Ничего не остаётся, как разыскать «одну из наиважнейших русских поэтических книг за минувшие четверть века» и купить последний американский роман лучшего писателя на планете.

Это было щедрое застолье, спасибо.

Автор: Киана Николаева

*Дмитрий Быков признан иноагентом в России. Федеральная служба по финансовому мониторингу (Росфинмониторинг) внесла его в перечень террористов и экстремистов.

**Борис Акунин – в декабре 2023 года Росфинмониторинг внес писателя в реестр террористов и экстремистов. Минюст включил его в список иностранных агентов.

***Лойко Сергей Леонидович – иноагент в РФ.