«Монголия» Эдуарда Лимонова: литературное живодерство, или Да здравствует двойная «Ж»!

Ждать от Лимонова полнокровного романа — затея бесплодная. Уж скорее в аду грянут морозы, что не так уж и не непредставимо. Так, по сообщению Мефистофеля из гетевского «Фауста», климатические условия преисподней весьма напоминают Антарктиду. Насколько это правда — до сих пор неизвестно, возможно, Гете элементарно решил соригинальничать и запустил дезу. С чего, собственно, и начинается одна из последних книг Эдуарда Вениаминовича — «Монголия».

Судя по названию, я ожидал чего-то подобного его «Другой России», но — увы: уже с авторского предуведомления стало ясно, что ни черта это не будет похоже на «ДР», и более того, к Монголии повествование никаким боком, деза, одним словом:

Я дал этой книге условное название «Монголия», надеясь, что придумаю вскоре окончательное, да так и не придумал окончательное. Пусть будет «Монголия»,

— написал он в коротком предисловии.

Лимонов удивленный

Фото: РЕН ТВ. 

Впрочем, уже в первой главе он приоткрывает «завесу тайны»:

Я покупаю себе продукты в супермаркете «Магнолия». Скорее дорогой, но ближе ничего нет, потому в «Магнолии», время дороже денег. Или пацаны из службы безопасности покупают. В просторечии мы называем «Магнолию» Монголией.

Вот откуда всплыло название, оказывается, — из-за супермаркета!

По этому поводу Лимонов тут же задается вопросом:

Кто-нибудь уже воспел супермаркет?

— точно боится упустить новую, нетронутую тему.

Это вопрошание всколыхнуло во мне надежду, так как мгновенно отослало к знаменитому сборнику эссе «Мир как супермаркет» французского писателя Мишеля Уэльбека. Ну, сейчас мысли посыплются, как из рога изобилия, подумал я, вспомнив лимоновский тезис о том, что для писателя главное — его мысли, а не сюжет, поскольку, на его взгляд, научить писать детективы можно любого.

Однако ничего подобного я не выискал. То ли авторские мысли надежно зашифрованы, то ли он, автор, эти самые мысли не счел нужным вставлять в эту главу. Решил обойтись без них. Как и в последующей. И в той, что за ней. И так далее. Лишь одна глава оказалась набитой мыслями под завязку и еще в нескольких обнаружилось их зародыши, за которые цепляешься, правда, не столько из-за их, мыслей, глубины, сколько из-за их выражения, стилистически лимоновского, крепкого, яркого.

Та, в которой под завязку, «О материи» называется. В ней Лимонов пишет, в частности, о проблемах демографии, но не в том ключе, в котором эту проблему, допустим, российская власть видит, разумеется, в противоположном:

Ныне людей преступно много. Развилась преступная практика медицины. И если о кратко живших гениях можно только посожалеть, то длинно живущий человек-простак вызывает отвращение. На пороге, и одной ногой уже ступило в реальное настоящее то время, когда придется прополоть человечество от сорняков человеческих.

Суровый прогноз, но вполне обоснованный. Действительно, «человек-простак» выглядит отвратительно. С этим не поспоришь, даже вооружившись бронетехникой гуманистического пафоса. Но вот ведь загвоздка: этот человек-простак, — ясно, что Лимонов использует единственное число как синекдоху, посему перейдем к социологическому обозначению: масса — она повсюду, об этом подробно писал Ортега-и-Гассет в своем «Восстании масс». Поэтому без суровых потрясений не обойтись:

Придется все заповеди поставить с ног на голову. Чтобы хотя бы осталось по миллиону человек на континент (ну может два миллиона на Азию. Она большая). Все остальные не нужны.

Более того, Лимонов предвещает и падение христианства:

Христос станет вне закона. Будет противоречить новому закону. Христа придется убрать из душ.

И выступает против дарвинизма, самонадеянно предполагая, что его не научность он доказал в «Титанах». И даже берется утверждать, что женщина — второй вид человека.

Лимонов учить жить

Фото: ed-limonov.livejournal.com.

Эти выпады, думается, не стоит воспринимать как видение будущего, как чистое визионерство. Это — не более чем красочное выражение идеологии Лимонова, не будем забывать, что он все же писатель, публицист, а не философ, хотя упорно и пытается — в той же «Монголии» — причислить себя к профессиональным любомудрам. (В «Палаче» он даже сделал им протагониста, хотя вышло неубедительно). При всем моем уважении к Эдуарду Вениаминовичу, до философа, скажем, уровня Мамардашвили, ему как до Пекина, но исключительно по-пластунски. Что, учитывая преклонный возраст основателя «Другой России», не представляется возможным.

Я не думаю, что Лимонов этого не понимает. Но это нисколько не снижает писательского пыла. Тем более что попытками философии дело не исчерпывается. Автор просто неутомим в фиксации всего, что происходит с ним. Остается только поражаться его памяти: от детских воспоминаний до событий нынешнего дня и от еды до заметок путешественника, занимающих, кстати, значительную часть книги. Иркутск, Красноярск, Степанакерт, Тигранакерт и много еще какие города попадают на страницы «Монголии». Но если вы думаете, что это все, о чем можно прочесть в книжке, то жестоко ошибаетесь.

Лимонов пишет о своей матери, Проханове, своих однопартийцах-нацболах, рассуждает о Маске, о сибирской язве, воспевает Нагорный Карабах — чего только нет! Есть даже начало рассказа/романа — кто ж знает, во что это могло бы вылиться — с неизменным вопросительным: что ж, Эдуард Вениаминович, не довели до конца? Ведь неплохо начали так, антиутопия в вашем творчестве была лишь однажды — «316, пункт "В"» — и хорошо же вышло, хорошо! Может… Но оставим пустые мечтания: не может, и точка.

Вернемся к книге, в которой, кроме всего вышеперечисленного, есть даже лирические фрагменты. Например, «О металлическом»:

Хотелось мне написать о чем-то металлическом,

— так начинает Лимонов эту главу.

А вот так заканчивает:

Металлического хочется. Хоть оцинкованный лист в эту книгу вставляй. А что, может и попрошу вставить, если это технически возможно.

И тут начинают всплывать отрывки из других глав, где писатель отодвигает в сторону и публициста, и путешественника, и мемуариста, и всех, всех, всех и начинает править балом единолично. Допустим, это:

Обязательно наступит время, когда придется оккупировать супермаркеты. Может, еще и я доживу. Оккупировать — неизбежно. До того все довели. И усадьбы придется грабить. Как они там сейчас называются? Коттеджный поселок?

Или вот это:

В Калуге, в музее космонавтики жалкие скафандры, где два космонавта, как два Христа, или как две темные бабочки, в шлемах друг против друга распятые на дверях в полумраке, лицом к лицу, разглядывая, как другому плохо. Висели.

Или это:

Кронштадтские ветра отдают битым кирпичом, штукатуркой, гарью застарелого пожара. Кронштадт прильнул к моему сердцу таким ледяным комком. Своими казарменными пустыми улицами, где ходить опасно, сверху вот-вот что-то свалится: стекло, мертвый матрос, яблоко, кирпичи.

Ничего не напоминает?

Лимонов уставший

Фото: «Антимайдан». 

Ну, конечно! «Дневник неудачника», написанный в японском жанре дзуйхицу, короткой дневниковой прозы. «Дневник неудачника» еще более разношерстный, чем «Монголия», куда более замечателен в художественном плане. Там Лимонов не пытается показаться умным. Он не читает лекции о Павле 1, не рассуждает о пересадке головы и об Илоне Маске. Там он такой, какой он есть. И, записывая фразу за фразой, в «Дневнике» Лимонов доходит до поэзии. Да что кривить душой! Весь текст прочитывается на одном дыхании — как поэма в прозе. И вот там внутренний стержень, который есть сам автор, этот шампур, он не просто чувствуется — он просто физически ощутим. Поскольку там есть и эмоция, и эстетическая направленность (а не журналистика/публицистика), внутренний нерв, и переклички отельных фрагментов, что, в конечном счете, укладывает все эти отдельные записи в одну целостную мозаику.

И «Монголия» вроде как идет в том же ключе, но поэзии в ней уже крохи. Все рассыпается, как кипа бумажек без скрепы. Практически тот же принцип подбора материала, но все висит в воздухе, больше напоминая посты в «ЖЖ». В общем, еще одно — и уже совершенно лишнее, поскольку сколько их там уже было?! — свидетельство того, что публицист кровожадно расправился с писателем (с поэтом это случилось гораздо раньше, ибо все рифмованные тексты Лимонова, созданные им после выхода из тюрьмы в 2003 году, к поэзии не имеют никакого отношения). Такое литературное живодерство: снял с писателя и, нацепив на себя, стал выдавать себя за него. По существу, позоря прозаика, написавшего «Эдичку», «Дневник», «Последние дни Супермена», «Иностранца в смутное время», «316, пункт "В"» — вещи, которые стали достоянием русской литературы. Вещи, в сравнении с которыми та же «Монголия» действительно Монголия — наскальная живопись и только. И только — в лучшем случае.

Фото: EADaily.