«Форма воды»: любовь к древним богам, или Будущее, гниющее, как два пальца

«Красавица и чудовище» — фабула ненамного младше самого мира. Только определились с понятием красоты, как тут выкристаллизовалось и понятие уродства. И пошла бойня на этическом поле: последнее стало олицетворять зло, а первое, соответственно, добро. Однако со временем всплыла некая неоднозначность такого слияния/олицетворения: почему, допустим, в груди какого-нибудь монстра (в чисто эстетическом отношении) не может биться доброе сердце?

Разумеется, может. Еще и как, что нам и доказывает великое множество примеров, реализующих, по сути, вышеозначенную фабулу, до того уже затасканную кинематографом, что едва появится хотя бы намек на нее в анонсе — как автоматически морщишься. Ибо при такой эксплуатации — пошлости не избежать, это совершенно ясно, а для искусства последняя хуже чумы или какой еще заразы похлеще. Поэтому, когда я узнал, что «Форма воды» небезызвестного Гильермо дель Торо строится именно на таком материале, — внутренне содрогнулся, представив, как культовый режиссер скатится в откровенный и низкопробный мейнстрим.

Но «Золотой лев» Венецианского кинофестиваля, «Золотой глобус» и премия кинокритиков США неопровержимо свидетельствовали об обратном. Действительно, не могли же все три жюри выступить лопухами и вручить главные призы за банальную «красавицу и чудовище» — вроде бы номинации за самый пошлый (не в обывательском, но сугубо в эстетическом понимании) фильм покамест не учредили. Так что же мог такого выдумать постановщик «Лабиринта Фавна», чтобы перетянуть (причем, три раза) достопочтенное и бесстрастное жюри на свою сторону?

Признаться, этот вопрос не давал мне покоя долгое время — аккурат до вчерашнего дня — когда я, наконец, собственными глазами смог улицезреть это чудо кинематографического искусства. Причем чудо — в прямом значении этого слова, без капли иронии и сарказма. Ибо то, что сделал мексиканский сказочник, действительно потрясает. Если честно, я вообще недоумеваю, как он будет продолжать работать в этом жанре. Кажется, что в «Форме воды» не только он, но и сам жанр достигли своего предела, который преодолеть уже невозможно — настолько совершенна и прекрасна в визуальном воплощении картина дель Торо.

ФВ 2

Да, это история красавицы и чудовища, правда, с некоторыми ремарками, не столько в плане сюжета, это единственный слабый момент ленты, сколько его обрамления, по сути, деталей, с помощью которых он вдохнул, пользуясь ветхозаветной лексикой, душу живую в неоригинальную и мертвую историю. И начал он с самого «главного элемента»: с «красавицы». Если кто-то думает увидеть в кадре фотомодель или еще какую прелестницу, то его ждет горькое разочарование: дельторовская «красавица», на самом деле, никакая не красавица, а довольно страшненькая, да и к тому же еще немая (с детства у нее повреждены голосовые связки, предположительно, в результате нападения — от него у нее остались многочисленные шрамы на шее) уборщица в секретной лаборатории США Элайза Эспозито (Салли Хокинс), что переводится, имею в виду фамилию, как сирота.

Элайза ведет спокойную, заурядную, одинокую жизнь. Просыпается по будильнику, ставит вариться на плиту яйца и идет в ванную, где каждое утро, точно по расписанию, мастурбирует. Это кого-нибудь, может быть, даже шокирует, но скажу, что здесь нет ничего грязного, порочного, так что скривиться могут лишь патологические ханжи и моралисты, полагающие, что сексуальное удовольствие - исключительно побочный (лес рубят - щепки летят) продукт зачатия, следовательно (что совсем не так), в высшей степени омерзительный, оскорбляющий нравственное чувство продукт. Эта пикантная подробность придает персонажу Хокинс жизнеспособности, выводя ее из контекста сказочно-комиксовых героинь, не отличимых по своим потребностям — в плане физиологии — от кукол. По существу, дель Торо сразу же делает заявление, что это серьезная драма, соотносящаяся с законами жизни. Но вернемся к Элайзе.

ФВ 7

На работе она общается (жестами) лишь с афро-американкой-напарницей Зельдой Далилой Фуллер (Октавия Спенсер) (не будем забывать, что так — Далила — звали возлюбленную силача Самсона, которому она отрезала волосы — в них-то и заключалась вся его сила), опекающей свою нерадивую подругу. Круг ее друзей замыкает сосед-гомосексуалист, иллюстратор-неудачник Джилс (Ричард Дженкинс). С ним она смотрит фильмы и ходит по кафешкам, где он мечтательно пялится на молодых парней. Вот и все. И так — день за днем. Но с появлением «главного экспоната лаборатории» — чудовища, амфибии (Даг Джонс), выловленного в водах Амазонки, которому местные туземцы поклонялись как богу, этот заведенный распорядок летит к чертям. Ибо только они знают, что с ним делать.

Разумеется, Элайза влюбляется в амфибию, да и он — в переводе на человеческие чувства — отвечает ей взаимностью. Однако, кроме видового различия, у влюбленных есть еще одна проблема — полковник Ричард Стрикленд (Майкл Шеннон), волевой вояка, типичный герой фильмов 60-х, не будем забывать, что события разворачиваются во время «холодной войны» между Штатами и СССР. Именно Стрикленду удалось поймать амфибию, и теперь он должен понять, как можно использовать её биологическую инаковость в космической гонке двух сверхдержав — дышать-то в безвоздушном пространстве нечем, так что жабры могут очень пригодиться. Понятно, что с наукой и этикой у полковника крупные нелады: вся его «исследовательская» деятельность складывается в бесконечные пытки над пленником. Так что неудивительно, что однажды, изловчившись, амфибия отхватывает Стрикленду два пальца. Но сейчас (вернее, тогда!) время прогресса, медицина развивается семимильными шагами, и пальцы пришпиливают полковнику на прежнее место, но осадок не проходит. В общем, доложив о своих «успехах» вышестоящему начальству, вояка предлагает умертвить амфибию и продолжить научные изыскания уже над трупом. Вышестоящее начальство, как водится, одобряет инициативу.

ФВ 8

Узнав об этом, Элайза, склонив на свою сторону Джилса, а впоследствии и Зельду, при помощи доктора Хоффстетлера (Майкл Сталберг), который оказывается советским шпионом (добавочно-лишняя линия в ленте), устраивает побег своему возлюбленному. Вот, собственно, и весь незамысловатый сюжет. Но здесь стоит оговорить два момента. Первый: как это сделано. А сделано, не побоюсь этого слова, совершенно восхитительно. С одной стороны, дель Торо сохраняет эстетику (недаром изначально он замысливал снять фильм в черно-белом формате) того кинематографа, с другой — маленькими штрихами (те же самые сцены с утренними мастурбациями) совершенно гениально развивает ее так, что лента не воспринимается как абсолютное ретро или комикс. С третьей — элементы сказочности, свойственной манере режиссера, придают картине неповторимую индивидуальность — атмосферу сугубо определенного мира — мира дель Торо. И эта кинотермоядерная смесь буквально втягивает зрительское сознание в себя, не оставляя ни малейшей возможности оставаться лишь наблюдателем, но — соучастником, ни больше ни меньше, который стремительно, как опытный ныряльщик, опускается все глубже и глубже, в надежде достичь дна. Но только вот где же оно? И здесь самое время перейти ко второму пункту — необычайной семантической насыщенности «Формы воды» — и это при наличии практически никакого сюжета!

Главным смысловым пластом является, без сомнения, лафкрафтовская тема старых богов, точнее, даже не столкновение их с новым миром, с неотвратимым будущим, выраженным в идее прогресса, но в точке выбора и принадлежности: куда ты пойдешь, к кому миру относишься — древних богов или безличному, смрадному прогрессу. Другие запахи, по дель Торо, у него отсутствуют: пальцы, пришитые Стрикленду, не приживаются, чернеют и гниют. Ближе к концу, сравнивая себя с Самсоном, он их отрывает. Таким образом, режиссер высказывает свое отношение к иудеохристианской традиции — отношение резко негативное, в нем он видит лишь смерть и разложение. Кстати говоря, и Далила выступает как персонаж-перевертыш, она не предает, но, наоборот, спасает, вливаясь в стройный хор другой темы — древних богов — где без перевертышей тоже не обойдется.

ФВ 5

В финале фильма развязка фабулы «красавица и чудовище» принимает противоположный оборот: не Элайза спасает амфибию, которая, без сомнения, и принадлежит к высшей, древней расе богов, очеловечивая её, но амфибия уносит ее мертвую в свой мир, в воду, и там девушка обретает жизнь, становясь — в какой-то мере — подобной «чудовищу». Смысл высказывания ясен: жизнь, настоящая жизнь — она в прошлом, в очень далеком прошлом, которого, кажется, даже не существовало, и только в нем она возможна как нечто истинное и реальное. Но этой жизни, истины, если угодно, достойны далеко не все. Элайза — достойна, она, надо думать, потомок древних, недаром лента начинается с ее сна, протекающего в водном пространстве. И то, что последней сценой режиссер закольцовывает картину, как бы переводя на новый виток развития, — свидетельствует именно об ее избранничестве.

Есть люди прошлого, такие, как Элайза и древний бог-амфибия, чья божественность доказывается его чудотворствами (после его прикосновений у лысеющего Джилса начинают расти волосы, а героиня Хокинс, к ней, понятно, прикосновений было много, обретает вокальный дар — реминисценция к «Танцующей в темноте» Триера), и люди будущего — Стрикленд; вот та конъектура, к которой сводит все человечество дель Торо. Люди будущего открыты прогрессу, они волевые, исполнительные, идеальные со многих точек зрения. Ну разве наш полковник не герой? Определенно: в кино 60-х это расхожий образ настоящего Героя (и только с заглавной буквы!). Но не надо обладать семью пядями во лбу, чтобы провести параллель между ними, этими героями 60-х, и многими уже нашими современниками, которые, ничем не отличаются от Стрикленда, если с последнего убрать легкий налет гротеска. Они тоже — люди будущего.

ФВ 6

Но в этом будущем дель Торо видит один существенный изъян: там нет места душе. Те, которые являются носителями этой духовной субстанции в этом мире будущего — лишние. Абсолютно. И их какие-то внешние дефекты, например, немота Элайзы, а также их необъятный внутренний мир, богатство, которое не поддается капитализации — лишь подчеркивают их инаковость, лишность. Они — другие, без вариантов. Об этом и название картины: они — люди воды. Потому что вода — бесформенна, а, следовательно, является синонимом, аналогией пустоты, как чистой потенции, и бесконечности, которые — здесь, в конечности — проявляются так, что снова же их, проявления, нельзя перевести в материальный, финансовый эквивалент. Например, в любви. По мысли режиссера, любовь в двух ее ипостасях — любовь женщины к мужчине, настоящая, напрямую связанная с самопожертвованием, а не банальным стремлением выскочить замуж, чтоб получить нужный социальный статус и наплодить детишек, и любовь к древним богам, по сути, к глубинам, истокам собственного существа, — является единственно возможным спасением от будущего — от смерти и разложения — метафорой чего и являются отхваченные пальцы Стрикленда.

Думается, члены жюри либо проглядели, во что, впрочем, плохо верится, эту онтологическую дифференциацию, либо не стали ее развертывать, ограничившись констатированием в своей голове гуманистического пафоса. Ведь, по сути, ленту можно интерпретировать и в духе песни всем увечным, лишним людям, которые, по дель Торо, как раз и являются представителями высшей расы, но вот эту часть можно и не раскручивать, не возводить в канон, не делать, в общем, из нее идеологии.

Но что касается первой ипостаси — здесь трактовать можно лишь в одном ключе, да иных интерпретаций не нужно и не может быть: любовь в современном мире не котируется. Котируется красота, секс, воля, сила, а вот любовь — нет. Из нее нельзя выжать ни евро/доллара/рубля. А именно она — движущая сила общества, ибо человек есть животное социальное — прежде всего. Отсюда важность этого чувства. И то, с какой художественной силой дель Торо выразил, на что способна любовь, какие горы может она сдвинуть — именно это, думается, и поразило членов жюри. Да и зрителей фестивалей, которые после показа аплодировали стоя. Остается только присоединиться к ним.

Фото из открытого доступа