«Нельзя отрицать того, что данная ситуация имеет и какие-то внутренние корни». Экс-председатель Народного совета ДНР Андрей Пургин об убийстве Захарченко и о будущем Донбасса

Андрей Евгеньевич Пургин — человек, стоящий у самых истоков создания Донецкой Народной Республики. Сначала — первый вице-премьер правительства ДНР, затем — председатель Народного Совета. Один из тех, кто подписал Минское соглашение со стороны ДНР. Оппозиционный политик и политтехнолог. Личность, вне всякого сомнения, историческая. Поэтому, на мой взгляд, его точка зрения на происходящее на Донбассе представляет колоссальный интерес, прежде всего, как альтернатива официальной.

И то, что я не смог пройти мимо возможности задать несколько вопросов Андрею Пургину, — это, скорее, закономерность, нежели воля слепого случая.

— Самое главное событие последний дней — убийство главы ДНР Александра Захарченко. Как Вы считаете, кто за этим стоит, кому это было выгодно?

— Безусловно, выгодно Украине, потому что в данном случае ситуация становится политически неопределенной, политически мягкой. Этот кризис — окно возможностей для украинской пропаганды. Безусловно, это порождает политические турбулентности, в которых больше, конечно, заинтересована Украина. Однако стоит отметить, что и в нашей внутренней ситуации назрели политические изменения, поэтому нельзя отрицать того, что данная ситуация имеет и какие-то внутренние корни.

— Как Вы рассматриваете версию о вмешательстве России?

— Против этой версии есть два важных момента. 2 ноября глава потерял бы легальность (2 ноября истекает срок действия закона об особом статусе Донбасса — прим. ред.). Он, глава, имел бы очень слабую легальность и легитимность, это первое. Второе: Донбасс сейчас слишком зависим от России, то есть рычагов влияния, на самом деле, великое множество. И эти рычаги влияния — критические, даже запредельно критические: свет, газ и так далее. Перечислять можно долго. Имея такой выбор рычагов влияния на человека, который даже не устраивает Москву… в общем-то не очень важно, кто в этом кресле сидит.

— В каком направлении теперь, на Ваш взгляд, пойдет развитие Донбасса?

— Политическая составляющая будет приоритетной, это определенно. Эта закрытая система, которая зашла в тупик, она начнет раскрываться. Она начнет раскрываться – и у нас, возможно, появится политика. Это точно. Какого качества политика, в какую сторону, какая идеологическая нагрузка будет у этой политики — предсказать не могу. Не отрицаю, что изменения пойдут в условно плохую сторону. Потому что противная сторона, я имею в виду те три процента, которые хотят присоединиться к Украине, имеет какие-то свои виды на изменения ситуации.

— Как Вы считаете, не идет ли все к тому, что будет реализован «абхазский» сценарий, то есть будет создано автономное и одновременно полностью зависимое от России государство?

— Не худший вариант, скажу я вам. Но, насколько я понимаю, Абхазия практически перестала получить помощь и находится в политико-экономическом кризисе. То есть как модель — неудачный пример. На сегодняшний день эта модель исчерпала себя.

— Южная Осетия?

— Южная Осетия — 80 тысяч человек, это слишком мало. Южная Осетия — это временная, переходная модель. Здесь, скорее, можно говорить о некоем симбиозе, который никого не напрягает и при этом имеет определенные плюсы. Абхазия в данном случае в этот симбиоз не попала, она не попала как маленькая и как не такая большая. И на сегодняшний день, насколько я знаю, ситуация там сложная. И в Абхазии, и в Южной Осетии есть правила. Россия признала их правила на своих условиях, что позволяет заключать с этими государствами какие-то договора и так далее. И даже те деньги, которые выделяются Абхазии, они оформляются как займы. Речь идет о том, что нужно принять какие-то правила. На сегодняшний день этих правил нет.

— Велика ли вероятность того, что Донбасс войдет назад в состав Украины, как автономный, специфический регион, условно, как Чечня в составе России?

— Сомневаюсь. Все равно это линия соприкосновения, блокпосты и так далее. В любом случае, это замерзший конфликт, как в Боснии и Герцеговине. Это возможно, но вариант с автономией мне кажется не очень реальным. Поэтому в этот вариант я не очень верю. Верю в третий вариант — процесс, который растянут на много лет и, в общем-то, который к чему-то приведет. К какому-то решению вопроса.

— Как Вы полагаете, не стоит ли ждать серьезного обострения военного конфликта в связи с убийством Захарченко?

— Нет, это все глупости. У нас идет противостояние на линии соприкосновения. Это значит на территории 700 метров-1,5 километра идут боевые действия, условно, в 20 точках на всей 400-километровой линии соприкосновения. Проблематика в том, что в хорошие времена Украина могла содержать три линии обороны, третья была за сто километров от линии соприкосновения, сейчас она содержит с большим трудом одну. Украина может сейчас более активно стрелять и расходовать боеприпасы, но если вы предполагаете, что Украина двинет сейчас вот эту всю махину, то для того, чтобы просто всю эту технику заправить и куда-то поехать — для этого нужны колоссальные средства, которых на сегодняшний день Украина просто не имеет. К тому же Украине не нужно этого делать, потому что у нас есть такая неприятная штука, которую сложно объяснить тем людям, которые здесь не живут. Если Украина стреляет по нам, то в 90% случаев она попадает в жилой фонд. Если мы стреляем по Украине, то 90% случаев попадаем в голую степь. Они стоят в пригородах всех наших крупных городов. Если они стоят в пригородах, закопанные с тяжелой техникой — зачем им куда-то двигаться? Им просто нужно загнать снаряд в дуло и стрельнуть по Донецку. Современное вооружение стреляет на расстояние 20-25 километров. Извините, 20-25 километров — это в другой конец Донецка. У нас от центра до линии соприкосновения в некоторых местах 12 километров. Зачем наступать? Они могут начать использовать тяжелую артиллерию, и Россия получит полтора миллиона беженцев. А что касается продвижения вперед — Украина не имеет финансовых средств для таких воинских операций. С другой стороны, пойдем ли мы вперед? Мы не имеем нужного человеческого ресурса для такого наступления, потому что, банально, мы не очень большая территория. Вот и получается, что мы находимся в тупике, но в тупике, выгодном Украине, потому что, делая любой выстрел, она дестабилизирует обстановку в республике. Потому что снаряды прилетают в центр и дальше. Вам не надо ничего двигать, вы просто принесли снаряд, засунули его в ствол, выстрелили, и он переместился в центр Донецка. Вот вам все обострение. Зачем пытаться захватить городскую среду? Городскую среду очень сложно захватить. В городской среде, чтобы зашел танк, нужно 100-120 человек пехоты, которые будут прочесывать жилой фонд. Без нужного обеспечения любой зашедший танк — это очень хорошая мишень для любого человека, имеющего оружие. Городские бои — это одна из очень сложных спецопераций с огромным количеством подготовленных людей, техники и всего остального. Зачем все это, если можно просто нажать на спуск и снаряд улетит за 25 километров?

— Позитивное разрешение существует?

— Позитивного разрешения уже нет. На сегодняшний день повестка негативная относительно тех сценариев, которые мы бы хотели реализовать. Поэтому она и является тупиковой по большому счету. Потому что окна возможностей нет для реализации того или иного желаемого нами сценария. Но, по большому счету, учитывая Минские соглашения, встречи в нормандском формате, переговоры Волкера-Суркова и так далее, мы как бы находимся в мирном процессе. И потом военный сценарий… какой? Давайте не будем придумывать: отдельный российский обыватель может подумать, что армии ЛНР и ДНР могут что-то сделать. Что могут сделать тридцать тысяч человек в стране, в которой 35 миллионов? Это фантазия, на самом деле. Мы можем вести нормальную оборонительную повестку, чем собственно и занимается. Мы можем попытаться построить вторую линию обороны, что постоянно и делаем. И местами вторая линия обороны есть. Мы можем придумывать какие-то правила, которые позволят реагировать быстро. Например, бомбоубежища и так далее. Поэтому я не вижу на сегодняшний день разрешения ситуации в рамках военного конфликта, которому не способствует нищета Украины и наша маломощность, давайте не будем заниматься шапкозакидательством. Вот и получился клинч в пользу Украины. Потому что она, повторюсь, стоит в пригороде наших крупных городов.

— В России лицом ДНР стал Захар Прилепин, что Вы можете о нем сказать?

— К большому сожалению, ничего хорошего. Он просто занял нишу донецких политиков. Он говорит от имени Донбасса, не имея на это права. Это вопрос его порядочности.

— Уточните, пожалуйста, что Вы имеете в виду.

— Давайте я буду говорить от лица Великого Новгорода, вам это понравится? Я буду на «России 24» представлять Великий Новгород, буду рассказывать, что вы думаете, как вообще общественная обстановка, и все, что происходит в Великом Новгороде, я буду комментировать от вашего имени, согласны вы с этим или нет. Вы включаете «Россию 24» и понимаете, что это слушает вся страна и именно это она и будет думать о Донбассе, именно это она и будет знать. Он возглавил батальон…

— Ну, он был замкомбата…

— Это он теперь так говорит. На самом деле, он его возглавил. Возглавил кучу фондов, которые собирали деньги под Донбасс, насколько я знаю, эти фонды имеют многомиллионный характер, как эти деньги тратились — он мне не отчитывался, я не знаю. Он говорил и говорит от имени Донбасса. Никто ему такого права не давал. Я, Донецк ему этого права не давали. Я здесь родился и вырос, я коренной дончанин. И я не знаю, кто этот человек и не понимаю, на каком основании он говорит от имени Донбасса. Он очень часто позволял себе высказывания, оценочные суждения от имени Донбасса, рассказывая, например, как мы в 14 году федерализм хотели, но почему-то, кроме российских флагов, в 40-тысячной толпе ничего не было — так, наверное, федерализм хотели и прочее, прочее, прочее. Я ограничусь лишь моральной оценкой: это — безнравственно. Безнравственно говорить за Донбасс, не имея к Донбассу никакого отношения.

— Как Вы видите себя в будущем в связи с той переменой, что произошла?

— Я — политическая часть, а политика — это искусство возможного. Будет возможность — буду участвовать в легальной политике. Не будет такой возможности — буду в нелегальной. Политическая часть — это то, чем я в жизни занимаюсь и имею какое-то отношение к политическому истеблишменту Донбасса. С маргинальным оттенком или без оного — неважно. И это то, чем я занимался много лет и чем я продолжу заниматься.

Фото автора.