«Amore mio» – так обращался итальянский «фашист» к русской девушке

Скандал, разразившийся после выступления школьника Николая Десятниченко в Бундестаге, стал одним из самых заметных событий последнего времени. Его эхо донеслось и до нас, и вот уже губернатор Андрей Никитин приглашает молодого человека в гости на Новгородчину, чтобы тот, так сказать, «своими глазами»…

И думается, объектом какой же травли стал бы парень лет этак двадцать (или сорок) назад, когда люди судили о событиях лишь по сообщениям официальных «идеологических» информагентств, которые нещадно вырывали из контекста то, что было востребовано «вождями». Спасибо сегодняшним достижениям техники: потому что после первого шока, связанного с изначальной мыслью авторов «скандала» на тему: «Российский школьник сочувствует нацистам», до людей дошёл и первоисточник: видеозапись самого выступления Николая, и многие, кажется, поняли, что не было в нём никакого «неонацизма», а было лишь отражение кропотливой работы парня с архивами, которая, собственно, привела его к одной не особенно оригинальной мысли: «нет плохих народов, а есть плохие люди». И среди пленённых противников не все были убеждёнными фашистами. И, наверное, только благодаря появлению того первоисточника парня не заклевали до изнеможения.

Между тем, как только появилась первая информация о «ЧП в Бундестаге», мне вспомнилась другая история, с которой я познакомился во время работы в архиве тогда ещё КГБ при подготовке Книги памяти жертв политических репрессий. История как раз о том: о человеческих отношениях людей во время войны. Всякое ведь было. Итак…

Это сладкое слово «свобода»…

Весь лагерь в тот день был охвачен какой-то повальной, какой-то сумасшедшей радостью. Открывались двери бараков, и все, и знакомые, и незнакомые, бросались в объятия, целовались, кричали что-то невразумительное и… плакали. Не от горя, а, наконец-то, от радости.

В этом всеобщем хаосе мелькали и люди в форме, с автоматами, в фуражках с маленькими красными звёздочками. Они держались уверенно и как бы покровительственно. Так оно и должно было быть: ведь они принесли сюда свободу. Ту самую свободу, о которой столько дней грезилось в ночной тиши, когда «рабсила» вваливалась в бараки после «трудового дня» – тяжёлого, тупого и беспощадного.

Всё смещалось в тот день. То, к чему подсознательно все были уже готовы, вдруг стало… явью. Свобода! Ты волен! Ты можешь выйти за двери барака сам! Ты можешь выйти за ворота лагеря сам! Ты можешь идти, куда хочешь… Куда же? Валентина, отбиваясь от ликующего люда, пробиралась вперёд, – туда, где, знала, – выход. Она хотела было обратиться к одному солдатику, другому, третьему. Да всё как-то не решалась, мало ли что могут подумать… Она хотела найти его сама, ведь не угнали же ещё, не успели.

– Эй, красавица, ты куда? – на воротах, она удивилась, всё ещё стоял часовой. Теперь, правда, наш – советский.

– А что, нельзя? – искренне спросила Валентина.

– Погоди чуток! Скоро всё можно будет. Скоро домой поедете! А пока – подожди, лады? – парень улыбался, что он, дурак, что ли, не понимает?

И вдруг, в этот самый момент, она увидела, как там, за воротами, от лагеря отъезжает грузовик, набитый вчерашними «хозяевами жизни». И там, среди них, – Андреа. Её Андреа. Она кинулась вперёд, замахала руками. А потом позвала его по имени:

– Андрюша!

И, кажется, он расслышал. Сделал отчаянный рывок, чтобы протиснуться к борту грузовика. Но стоявший на краю молодой солдат резко, грубо ударил его прикладом по руке. И от этого ей стало больно… Но только когда саму Валентину принялись оттаскивать от шлагбаума, она поняла, что это, верно, последний раз, когда она видела Андреа. И тут до её сознания дошло:

– Ты что, чокнутая? Это же фашисты!

Она посмотрела на лицо державшего её солдата. Простое, конопатое, почти мальчишеское лицо. Русское. Он был приземист, по-крестьянски крепок, совсем такой, какими были парни в её деревне… И от него сильно пахло потом. Валентина посмотрела на него ещё раз и, по-видимому, тот что-то почувствовал – понял.

– Ах, ты, тварь! – процедил сквозь зубы.

А она вдруг разревелась и… уткнулась в его провонявшую гимнастёрку. Она плакала и плакала, и никак не могла остановиться.

– Ну ладно, сестрёнка, – вдруг смягчился парень. – Успокойся… Всякое бывает…

Плен

Он не был фашистом. Когда Андреа появился в лагере, все обратили внимание, что он совсем не такой, как прочие охранники. Во-первых, он сильно отличался внешне: не был похож на блондинистых арийцев с их острыми чертами лица и водянистыми глазами. Андреа был смугл, с чёрными кучерявыми волосами и такими же чёрными и, казалось, очень проницательными глазами.

Держал он себя тоже по-другому. Он не был угрюм, он не был криклив, он не был… страшен. Частенько, хоть, наверное, это и возбранялось, пытался заговорить и с людьми, которых сторожил. И всегда при этом улыбался широко, компанейски, открывая ослепительно белые крупные зубы. «Породистый!» – смеялись девчонки.

Однажды, когда «рабсила» возвращалась в барак, парень поравнялся с Валей. Девушка отреагировала на это спокойно, была уверена, что она-то никак не может быть в его вкусе. Главное, они были похожи. Внешне. Валя отнюдь не относилась к типу «русской красавицы». Была смугла, худощава, чёрноволоса. И трудно было, увидев впервые, сразу определить её национальность. Она могла бы родиться и в Молдавии, и на Кубани, и… в Италии. А мужчин, знала по своему небольшому опыту, тянет обычно к противоположности. А «противоположностей» Андреа в лагере было хоть отбавляй, одни славянки, и очень много, как бы это сказать, типичных.

Андреа улыбался. Потом что-то спросил. Что-то до ужаса банальное и косноязычное. По-видимому, это означало: «Хорошо?». – «Что хорошо? – изумилась Валя. – Что тут хорошего?».

А парень, всё так же улыбаясь, вначале направил на неё указательный палец. А потом поднял большой, что означало: ты – «хорошо»!

Вот ведь как… В следующий раз он специально улучил минуту, чтобы подойти к Вале. А когда отвёл её в сторону, вдруг вытащил из кармана фотографию. Валя начала всматриваться в снимок и стала… узнавать себя. Девушка, смеявшаяся на фото во весь рот, была удивительно похожа на неё. На ту, какой она была до войны. Кивнула головой на фото: кто?

Парень перевернул фотографию обратной стороной, и она впервые увидела это слово: «Amore…». Только потом узнала, что на этом снимке была изображена сестра Андреа, а подпись на обороте означала, что фото – в дар любимому брату. И ещё узнала, что этой девушки уже нет в живых. Нет, не убита, а просто – умерла. Многие в те годы умирали молодыми.

…Время начало отстукивать свой ритм. И, удивительное дело, если раньше, казалось, не было никакого движения, и всё повторялся один и тот же день – хмурый, безрадостный, тоскливый, то теперь дни разительно отличались друг от друга. И делились на две категории: дни без Андреа и дни с ним. Если бы кто сказал раньше, она бы ни за что не поверила. Война. Лагерь. Любовь?

Постепенно они научились изъясняться. Немногочисленными понятными друг другу словами, взглядами, жестами. Андреа очень хотел, чтобы Валя понимала, как он жил раньше. Приносил с собой фотографии. Она рассматривала снимки долго, внимательно, пытаясь хоть сколько-то ощутить тот мир. Нет, он не был фашистом. Больше всего в коллекции было фотографий, запечатлевших, так сказать, трудовые будни семьи. Отец Андреа держал что-то наподобие трактира. Там до войны работал и сам Андреа. Она не могла не смеяться, когда рассматривала снимки, где то отец, то сам Андреа с озадаченным видом склоняются к каким-то чанам, а потом накручивают на вилки что-то длинное, тягучее, очень похожее на наши макароны… Валентина узнала новые слова. Вот это – длинное, тягучее – называется «спагетти». А вот эта ватрушка – «пицца». А ещё, например, есть «минестра». Чтобы Валя поняла, как-то раз он даже принёс то, из чего готовится эта «минестра» – горох, самый обыкновенный горох. А вот – «страчиателла», и он показывал манную крупу… А потом совал мешочки то с горохом, то с крупой, то ещё с чем-нибудь ей, Вале, это вам, мол, сможете – приготовьте что-нибудь сами.

Но больше всего ей было интересно, что такое «Napoli». Он показывал свои фотографии и мечтательно произносил: «Napoli». Указывал на дверь – и снова: «Napoli». В своё изображение тыкал пальцем, и опять: «Napoli». И вздыхал. Вот это язык, думалось, если для всего подходит одно слово. Всё – «Napoli». И как же она смеялась, когда поняла, наконец, что так называется родной города Андреа. Город, по которому он скучает больше всего на свете – Неаполь.

«Finitura»

А война неумолимо приближалась к своему концу. Хотя с воли почти не просачивалось никакой информации, чувствовалось, что что-то должно случиться. Среди «рабсилы» уже вовсю ходили разговоры: наша взяла! Наши наступают, и не сегодня-завтра конец войне. Что то будет? Что будет – с ними?

И Андреа, когда Валентина пыталась разузнать, тоже кивал головой. Да, мол, «finitura». Финиш то есть. Очень скоро будет «finitura».

Андреа знал, что Валентина станет матерью. Подолгу мог смотреть в её глаза, вдруг порывался что-то объяснить, мешая итальянские, немецкие, русские слова. Главное, хотел, чтобы Валя не сомневалась: они – вместе! Вместе – сейчас. И вместе, когда всё кончится. И когда-нибудь она обязательно увидит Napoli, увидит его дом, попробует эти «спагетти». И он опять начинал смеяться, надеясь заразить своим смехом, как раньше, и Валентину. Но всё равно этот смех был уже не тем, прежним – искренним и искромётным. Натужным был, вымученным и вскоре затихал, словно чувствуя свою неуместность. А на глаза Валентины наворачивались слёзы.

…А потом был тот день. Всё произошло мгновенно. Казалось, что даже и выстрелов почти не было слышно. Просто вдруг, поутру, в лагере появились совсем другие люди. Люди, олицетворявшие собой победу, принёсшие её сюда… И началось то самое ликование.

Путь домой. И… обратно

Когда Валентина вернулась на родину, узнала, что из всей семьи, кроме неё, выжили двое: бабушка и сестра.

Постепенно воспоминания начали сглаживаться, стираться. Только вот… Валентина понимала: она боится рождения ребёнка. Понимала, что никогда больше не увидит Андреа. Так зачем? По возвращении вела жизнь очень уединённую, старалась не показываться людям на глаза. И только сестра да бабушка, пожалуй, и знали, что она была беременна. И у неё родился ребёнок. Мёртвый. Последняя ниточка, которая связывала её с прошлым.

Так казалось. И так бы, наверное, и было, если б однажды почтальон не принёс ей письмо – в странном голубом конверте. Таких в СССР не было: или белые, или серые. А тут – голубой. Она сразу поняла, от кого письмо, как только разобрала магическое слово Napoli – там, где место для обратного адреса.

«Неужели дошло?» – вначале подумала о письме. «Неужели помнит?» – подумала о нём, об Андреа. Об Андрюше, обретённом за тридевять земель и, казалось, потерянном.

Она не стала вскрывать конверт сразу. Палило солнце, журчала река, пели птицы. И Валя словно замерла во всём этом великолепии, стояла и улыбалась, молодая, двадцатилетняя, счастливая… Потом всё же открыла конверт, начала читать: «Amore mio! Mio grande amore…».

Это ей! Это она – amore! Душа ликовала, готовая вырваться из плена тела, и туда – вперёд, вдаль. Туда, где это прекрасное Napoli. Всё письмо было написано по-итальянски. Лишь одно слово по-русски: «ждать». Ждать… Конечно, правила русского спряжения для итальянца были совсем уж не по силам. Он хотел сказать не «ждать», а «жду». Жду! И ещё одно поняла Валентина. Поняла, что он спрашивает о «бамбино». Почему-то там, в лагере, он был уверен, что у неё родится мальчик.

Она никому ничего не стала говорить. Но первым делом, будто бы невзначай, зашла в школу и попросила у учительницы карту. А потом, вернувшись домой, принялась за дело. Педантично, тщательно воспроизводя все закорючки, перерисовывала карту в свою тетрадь. Прочертила прямейщий маршрут: СССР – Румыния – Югославия – Италия.

И – в путь. Сейчас это назвали бы «автостопом». Так «автостоп» и был (плюс, конечно, товарняки). Чуть завидев приближающуюся полуторку, Валентина вскидывала руку. Многие останавливались, времена-то были совсем другие. В последний раз она остановила попутку километрах в 50 от приграничной зоны. В кабине был мужчина средних лет. Она вскарабкалась на сидение. А тот не трогался.

– Ну? – подал, наконец, голос. – Ты даже не сказала, куда ехать. А если не по пути?

– Мне бы к границе поближе…

– К границе? – переспросил мужчина. – А пропуск у тебя есть? Нету? Ну, даёшь… Ладно, поехали.

Примерно через час, когда уже начало темнеть, шофёр притормозил:

– Вот что… Если тебе в приграничную деревню какую, и пропуска у тебя нет, выходи здесь. Хочешь пробраться, иди километров пять наперерез от дороги, потом резко вправо. Может, и пройдёшь…

Валентина спрыгнула с подножки. Оглянулась. Вот уж воистину – одна в чистом поле. И, наверное, первый раз за это время почувствовала, что не всё так просто. Страшно не было. Было очень тепло и очень покойно – ни ветерка, ни шороха. Хороший, тёплый, южный вечер. И она пошла так, как указал шофёр. Ночь наступила внезапно, совсем не так, как на русском севере. Вмиг. И вот тут-то Валентина потерялась. Где она? Куда идти дальше? Она не знала. Пристально вглядывалась вдаль: хоть бы какой свет, хоть бы какое жильё. И не могла ничего разглядеть. Брела, брела, падала, поднималась, карабкалась. И вдруг сзади расслышала какие-то новые звуки. Шаги? Топот? Она обернулась и поняла, что вдали маячат – не иначе – человеческие фигуры. Да не просто маячят, а пытаются её догнать. Что было сил, бросилась бежать. Оглядывалась и понимала, что фигуры неумолимо приближаются. Неужели всё? Неужели… finitura?

И таки расслышала:

– Стой! Стрелять буду!

Всё, оказалось, взаправду! Она ещё раз обернулась назад… И больше не смогла сделать ни шагу. Навалилось что-то тяжёлое, душное, давящее. Валентина опустилась на колени. И сквозь полузабытьё до неё донеслись первые после «стой!» слова одного из двух:

– Батюшки, да это же баба!

Именем Советского Союза

Её долго приводили в чувство. Потом куда-то вели. Или тащили? Или несли? Ей было уже всё равно.

Утром, когда очнулась, увидела грубо сколоченные нары, решётку на окне. Господи, где я? Плен? Что это?

Она закричала. Вскоре отворилась дверь, и Валентина увидела в проёме две крепкие солдатские фигуры. Увидела советские погоны. Фу, ты! Наши! Ни слова не говоря, они вывели девушку из камеры, провели по коридору в какой-то кабинет, где находился человек – офицер, судя по звёздочкам. Он предложил ей сесть. Спросил имя, фамилию, происхождение… И наконец:

– С какой целью вы пытались перейти государственную границу?                      

Валентина растерялась: так вот как это называется – «перейти государственную границу»? И тут она сломалась, разрыдалась… Слышалось только одно:

– Я не хотела! Не хотела! Не хотела!

Девушку кое-как успокоили. Дали напиться воды. А потом… продолжили составление протокола.

…Вскоре она узнает – полностью то, что пыталась совершить, называется так: «покушение гражданских лиц на совершение побега или перелёта за границу». Но это было уже не то время, не 37-ой и не трибунал в годы Великой Отечественной. И хотя она призналась, да, намеревалась перейти, и не одну границу, несколько – до самой Италии, чего в годы войны было бы достаточно, чтобы поставить к стенке, с этим случаем стали разбираться. И выслушали не только её признания, но и её объяснения. И, как ни трудно было поверить, по-видимому, – поверили. В деле, как вещественные доказательства, фигурировали и письмо в голубом конверте, начинавшееся с «Amore mio!» и заканчивавшееся «Ждать!», и её скопированная вручную карта с «маршрутным листом»: Валдай – Италия.

И приговор был сравнительно мягким. На основании постановления Госкомитета Обороны от 18 августа 1945 года «О направлении на работу в промышленность военнослужащих, освобождённых из немецкого плена, и репатриантов призывного возраста» Валентина была приравнена к таковым и направлена на лесозаготовки в район Камского бассейна на 6 лет.

Этих шести лет Валентина не выдержала. Причина смерти, указанная в свидетельстве, традиционна для тех лет: «скоротечная чахотка».

…В материалах архивного дела был указан адрес последнего места жительства Валентины и последующие адреса её бабушки и сестры. Увы, эта история не киношная «мыльная опера», где в конце обязательно увязываются все ниточки, зло карается, любовь торжествует. Увы… И как ни пытался я найти эту улицу, этот дом, хоть кого-нибудь из родственников, ничего не получилось.

И не узнать уже, что за скоротечная чахотка скосила молодую женщину. И не узнать, были ли ещё письма – в голубых конвертах. И не узнать, долго ли ещё «ждать» итальянец Андреа – «Андрюша» по-нашему.

«Любовь – режиссёр

      с удивлённым лицом

Снимающий фильмы

     с печальным концом.

А нам всё равно

     так хотелось смотреть на экран…

Любовь – это я,

     это твой

          Неизвестный

               Солдат…»,

– сказал поэт уже в другое, почти что наше время.

И это, правда, всё… Finitura.