Евдоким Русаков: «Ты назад оглянешься едва ль...»

«Евдоким Русаков - редкостный русский человек. По профессии он пастух, а по душе - истинный поэт, и эти два начала жили и живут в его характере, в его судьбе дружно, как бы помогая друг другу. Он умеет делиться своей благородной душой, ее опытом, ее горем и восторгом просто и открыто. Его душа ласкова и светла. Она лучится добром и сочувствием. Глаза у этой души голубые, как весеннее небо над Валдаем, промытое первой весенней грозой».

Так о поэте мог сказать только поэт. Слова эти были сказаны известным советским поэтом Михаилом Дудиным по случаю выхода из печати первой «большой» книжки Евдокима Русакова «Живу я в маленькой деревне». Литературная судьба деревенского поэта, прошедшего свои «университеты» в пастухах, сторожах да сапожниках, удалась. Стихи Евдокима Русакова печатались в альманахах и толстых литературных журналах. Один за другим в Москве и Ленинграде выходили его поэтические сборники: «Живу я в маленькой деревне», «Заозерье», «Июль - мой прародитель…» О нем с восторгом писали центральные газеты и журналы, о нем снимали документальные фильмы, на его стихи складывали песни. В новгородскую деревню Коровкино со всей страны пошли письма благодарных читателей…

Слава застигла его, как июльский дождь посреди спелого хлебного поля. А пришла она вместе с нарядной книжкой «Мельница-метелица», выпущенной в 1973 году издательством «Детская литература» немыслимым по нынешним меркам тиражом в 150 тысяч экземпляров. Иллюстрированная Еленой Васнецовой, «Метелица» через несколько лет выдержала второе издание и, наверное, спокойно пережила бы и третье и четвертое, разойдясь по исконно крестьянской России, как народом сложенная песня, но тут грянули иные времена, и поэта забыли.

Но жизнь продолжалась. Поэт продолжал писать стихи, рассылать по столичным литературным изданиям, но те, сами тогда, будучи «еле можаху», не всегда могли даже ответить автору обыкновенным письмом. Иногда его печатали, иногда присылали по почте гонорары, которых не хватило бы и на дратву для починки старых сапог.

Журналисты и «киношники» уже не спешили в Коровкино, не ловили в кадре грузно опирающегося на палочку человека, не просили застыть для снимка с коромыслом у огородного плетня, не надоедали с расспросами. Слава оказалась недолговечной, как слепой июльский дождь.

Евдоким Евдокимович продолжал жить в деревне Коровкино, коротая свои не молодые уже лета в трудах и заботах вместе с супругой Анной Яковлевной. Дни его обыкновенно проходили в делах будничных. А ночью, когда жизнь в деревне замирала, он устраивался в закутке за печкой и, вооружившись очками, крупным, размашистым почерком набрасывал в ученических тетрадках пришедшие на ум образы и рифмы. Они выстраивались в стихи, которые он перепечатывал потом на пишущей машинке «Москва», правил и снова печатал, складывая написанное в папку. Ведь когда-нибудь, полагал он, придут иные времена, и сердцем сложенные строчки вновь понадобятся людям.

Но дожить до тех благословенных дней ему так и не довелось. Потрясенный смертью дочери, трагически погибшей от рук хладнокровных убийц, он слег и больше уже не поднялся.

…Хоронили его знойным июньским днем. Ветер гнал по небу стада белых облаков, приносил с лугов запах цветущих трав… От дома до околицы гроб несли на руках. Когда отворили ворота сельского погоста, по кладбищенской листве, точно оплакивая последнего крестьянского поэта России, скорбно зашелестел нежданно павший с небес слепой дождь.

Песни на его стихи и сейчас поют в крестьянской России, почитая их за народные. Не в этом ли заключается истинное признание поэта? Но исполненные света и радости книги Евдокима Русакова больше не выходили из печати. Те, что вышли, давно зачитаны в библиотеках до дыр. Выросло целое поколение детишек, не слышавших ни имени такого – «Евдоким Русаков», не читавших его от сердца идущих строчек. Таких, к примеру, как эти: «Не дает мечта тебе покоя, и зовет она куда-то вдаль… Уходя извилистой тропою, ты назад оглянешься едва ль. Только стоит дом покинуть отчий, тут же и начнешь о нем грустить. И во сне ты будешь каждой ночью на огонь в окошке приходить».

 

Евдоким РУСАКОВ

 

Рассвет

 

Дотла истерся лунный жернов

В веснушках рос - лицо лугов,

И тянет свежестью озерной

С отлогих темных берегов...

 

Иду тропой в залив покосов ,

Подставив солнышку плечо

И смех желтеющих колосьев

Мне греет душу горячо!

 

Иду тропой, и в дымке синей

Я слышу здесь сквозь ветра зов,

Как бьется сердце всей России

В волненье зреющих хлебов.

 

Сенокос


Где-то скрипнула телега.

На поля во все концы

Косари идут с ночлега, -

Солнце взято под уздцы.

 

И стоит на косогоре

Клен, как парень на стогу.

Поднимает ветер шорох,

Сохнет сено на лугу.

 

Кто под куст рубаху кинул,

Кто кричит:

«Давай!Бегом!…»

Припекает солнце спины

Как горячим утюгом.

 

Весна

 

Где ольха да заросли крушины,

Меж холмами выцветив пролет,

Как ядреный гребень петушиный,

Из-за леса солнышко встает.

А заря - румяная спросонок-

В речке моет рыжую косу.

И на песне-нитке жаворонок

Держит всю планету на весу.

 

После жатвы

Сжат хлеб, и все поля раскрыты.

Я на жнивьё усталый лег,

И, как отец, щекой небритой,

Стерня моих коснулась щёк.

 

Урожай

 

Подготовлены сусеки,

День на убыль повело,

Едет с песней на телеге

Урожай-мужик в село

Лучше всякого напитка

Пьет от нивы дух ржаной,

И с лица течет улыбка

Предвечернею зарей.

Рушником лежит проселок,-

Колокольчик, иван-чай.

Древний скрип колес веселых

Заглушает дергача.

 

*****

 

На малых оборотах, тихо

Вся бороздою исходя,

Как патефонная пластинка

Под плугом кружится земля.

Но если б проиграть сначала

Её смогли бы для людей,

То сколько б песен прозвучало

И слез давно забытых дней...

Фото 1, 4: Александр Кочевник