Разговор с Борисом Ковалёвым о странностях войны

Известный историк Борис Ковалёв недавно написал новую книгу - об испанской Голубой дивизии. Но говорили мы с ним не только об испанцах.

…Та же добыча радия

- Борис Николаевич, я знаю, что вас умилили и рассмешили некоторые комментарии под новостью о выходе вашей книги. Но ведь и в самом деле, что такого трудного в вашей работе? Приходите вы в архив, дают вам документы, какие надо. И вы пишете свои книжки: одну за одной, одну за одной...

- А вы знаете, что такое «лапша»? Меня ей пугали, когда я был аспирантом. В советское время исследователь после работы в архиве сдавал свою нумерованную тетрадку с переписанными от руки документами на проверку к архивному работнику. И он то, что из архива выносить было нельзя, вырезал. Оставались белые полоски - та самая «лапша».

Когда я сам стал работать в архивах, этого уже не было. Но документы по-прежнему приходилось переписывать от руки - в новгородских, московских, питерских архивах. Потом я стал ездить с диктофоном - бормотал себе под нос содержание того, что читал, а потом расшифровывал запись. Позже - с ксероксом, затем - с цифровым фотоаппаратом.

Работая в петербургских архивах, мне нужно было рано утром на маршрутке ехать в Петербург, вечером возвращаться, на другой день ехать снова. А директор одного известного архива в Петербурге был уже в преклонном возрасте, и чтобы его не отправили на пенсию, придумал переезжать с архивом на другое место, резонно считая, что во время переезда его не уволят. И переезжал с места на место почти двадцать лет. И всё это время архив был открыт для посетителей раз в неделю.

Но и это не главное. Если вы думаете, что вы пришли в архив и вам сразу всё подали - то ошибаетесь. Это всё равно, что приехать на Аляску и наугад искать золотую жилу. Ты не знаешь, найдёшь ли ты в архиве то, что тебе интересно. Бывает, добиваешься разрешения, месяц оформляешь документы, можно сказать, пробиваешь головой стену, а там - пустота...

- Да что же заставило вас взяться за эту адову работу?

- В девятом классе я практически ослеп. Это было в войсковой части в Германии, где служил отец. Ослеп на оба глаза, мне делали операции. Поэтому девятый класс я практически пропустил, с успеваемостью стало хуже, особенно по негуманитарным наукам. А 10 класс – это новая школа. Теперь уже в Новгороде. Спасибо моему однокласснику по 4 школе, нашему единственному медалисту в классе Сергею Лобачу, который давал мне срисовывать (даже не списывать!) с него на контрольных по алгебре и геометрии. Родители в тех условиях меня не пустили поступать в Ленинград в ВУЗ моей мечты – ЛГУ имени Жданова. Но когда я окончил новгородский истфак с красным дипломом, то поступил в аспирантуру в ЛГПИ имени Герцена в Ленинграде. И мне достался молодой научный руководитель Николай Дмитриевич Козлов, который отнёсся ко мне не как к обузе, к сотому аспиранту, а как к «воистину первому».

Однажды мы сели у него на кухне, и он стал писать на листке бумаги темы, которыми он хотел бы руководить, а я на другом листке - темы, которыми хотел бы заниматься. Потом он вычёркивал на моём листке то, что было неинтересно ему, а я вычёркивал те его темы, которые были неинтересны мне. В итоге осталось несколько тем. Среди них была «советская пропаганда на оккупированной территории во время Великой Отечественной войны», которой я и занялся. Началась моя работа в аспирантуре: 1990-1993 годы.

У меня, кстати, сохранилась справка, выданная аспиранту Ковалёву о том, что 19 августа 1991 года он работал в архиве обкома КПСС Псковской области. А защита моя состоялась вскоре после расстрела Белого дома - 13 ноября 1993 года. Тогда, в начале девяностых, аспиранты побежали из высшей школы. Хорошо помню почему-то, что один убежал торговать яблоками. В итоге нас защитилось всего трое - один человек из Уфы, другой из Орловской области и я. И во время работы над кандидатской меня очень заинтересовала та изощрённая пропаганда с другой стороны, со стороны немцев, с которой наши сталкивались во время войны. И потом мне захотелось рассказать о том, что собой представляли «плохие» люди - те, кто служил у немцев.

После девяти лет работы в архивах по всей России, от Петербурга до Краснодара, защитил докторскую диссертацию «Нацистский оккупационный режим и коллаборационизм в России». И сейчас я должен признаться, что сам подход тех дел и документов, на которые я опирался, сформировал, может быть, слишком жёсткие оценки в этой книге.

… Теперь поговорим о дряни

- А что, не все получали по заслугам?

- В начале войны Малая Вишера на несколько месяцев была занята немцами. Оккупанты вручают девушке-почтальонке бумажку «благодарственное письмо вождю германского народа за освобождение от ига жидо-большевизма». И она это несет в деревню на подпись местным жителям. Кто поумнее - ставит крест, другие подписывают. И когда вскоре наши войска освобождают Маловишерский район - эти подписавшие огребают свои сроки. А почтальонку тогда, в начале 42-го года, расстреливают.

А в сорок четвёртом судят старосту, который и лётчика сбитого немцам сдал, и налоги из крестьян выбивал. Ему дают пятнадцать лет. Сорок пятый год, дело некого Иванова, который и с абвером сотрудничал, и ещё пьесу в стихах написал: «СССР» - «Смерть Сталина спасёт Россию». Он получил «десятку». А в пятидесятом году ещё одна девушка, которая при отступлении немцев раздавала русскому населению листовки, о том, что необходимо эвакуироваться в немецкий тыл (ей тогда было 16 лет), получает немаленький срок - 25 лет.

Бывали в войну очень парадоксальные вещи. Вот в сорок первом году в Смоленске местные жители доносят, что их соседи по коммунальной квартире - евреи. Тех уводят, но маленькой соседской девочке удалось спрятаться. И та же самая семья доносчиков, получив от оккупантов комнату жертв, эту девочку прячет, отправляет к своим родственникам в деревню. И теперь эти людей по формальному признаку можно считать «праведниками мира», как спасавших евреев во время холокоста. Как считаются ими, например, даже те датчане, кто, спасая евреев, при этом требовал от них переписать на себя всё их имущество...

Так вот, у меня вышла работа «Коллаборационизм. Типы и формы», которая была замечена. Затем с подачи издательства «Молодая гвардия» я сел за книгу о повседневной жизни на оккупированной территории. И надо людям из издательства отдать должное - они заставили меня подняться до уровня нормального журналиста, писать так, чтобы это было интересно простому читателю. Мне говорили: «Что это вот значит?», а на моё робкое: «Да это все знают...», требовали, чтобы я все объяснял на уровне непрофессионала, обывателя. Они выкинули из книги процентов 90 сносок. Но в итоге некоторые читатели всё равно укоряли книгу за излишний академизм.

А идея последней книги возникла после нашего эфира на «Эхе Москвы» с испанским журналистом Мигелем Басом. На радио позвонил испанист Павел Тендера, который волею судеб оказался в Испании, где занимается торговлей недвижимостью. Но он увлекается и историей Голубой дивизии. Он участвовал в фильме «Блокада Ленинграда» с известным нашим филологом Сергеем Шнуровым...

- ...большим мастером художественного слова...

- ...вполне интеллигентный человек, филолог. Я один раз с ним общался - его творчество - это не он, а мы. Так вот, Павел Тендера, которому в итоге и посвящена книга, заинтересовал меня темой испанцев. Даже у нас на истфаке мне никто не смог сказать, сколько их было, испанцев на новгородской земле. А было их - 46 тысяч. Многие обстрелянные гражданской войной, опытные солдаты. Я своей книгой ещё раз хочу напомнить, что воевали мы со всей Европой. Помимо тех стран, которые были официальными союзниками Гитлера, с нами сражались добровольцы из нейтральной Испании, из Бельгии, Франции, где сейчас существует миф, что большинство французов были в Сопротивлении, с Де Голлем. При этом те же испанцы говорят, что мстили нам за наше участие в их гражданской войне, жители Прибалтики - о мести за оккупацию. В девяностые годы прошлого века мы впали в ложную объективность, поверили, что с нами будут играть по академическим правилам. А с нами играли по правилам пропаганды, где можно только победить или проиграть. Сейчас мы вышли из глухой защиты. То, чем я занимаюсь - стремление говорить чуть более жёстко, не принимать как истину то, что нам пытаются навязать.

- Борис Николаевич, да чего беспокоиться-то? У нас же теперь история Великой Отечественной войны законодательно регулируется. Так что скоро всё будет как надо. И, кстати, выяснится, что предателей, о которых вы столько написали, не было. Ну, там - два-три.

- Знаете, у меня недавно было выступление в Риге. И местная правоцентристская газета дала вполне вменяемый материал. Но заголовок был такой: «В России запрещают заниматься темой коллаборационизма». Это, конечно, неправда, но некоторые тревожные сигналы есть. Мне уже пришлось с помощью нашего депутата Госдумы Сергея Фабричного добиваться того, чтобы мне дали для работы документы, которые спокойно давали раньше. Недавно в псковском архиве мне не дали для работы коллаборационистские газеты, которые раньше спокойно давали. С помощью моих друзей мне их удалось скопировать в Латвии.

- Вот-вот. Нам бы всё прибалтов ругать.

- Если я считаю, что за что-то нужно критиковать - я и дальше буду критиковать. Но я не буду утверждать, что у нас-то всё здорово. Так, в Германии документы, которые могут содержать личную тайну, закрыты 25 лет. А у нас - 75 лет, и это полный бред. При том, что понятие личной тайны иногда очень широко трактуется. Недавно был неприятный случай, когда с сайта «Цена Победы» убрали несколько десятков фамилий - тех, кто был награжден орденами и медалями, а потом осуждён за воинские преступления.

«Ах, закройте, закройте глаза газет»

- Вы много занимались пропагандой времён войны. А как вам наша пропаганда сейчас? Не кажется, что она нам застит глаза - в независимости, кто на самом деле на Украине прав или виноват?

- А я очень внимательно знакомлюсь с продуктами украинской пропаганды, смотрю их телеканалы. В интернете это сейчас доступно каждому желающему. И знаете, их группа «Информационное сопротивление» - это что-то. Когда был присоединён Крым, я не особенно этому радовался. Но когда я послушал все эти вопли радости по поводу того, что спалили «колорадов», москалей... И мои коллеги в Крыму, с которыми я общаюсь и которые прежде больше интересовались российскими зарплатами, теперь говорят - если бы вы нас не спасли, у нас было бы тоже самое.

Один мой украинский коллега, выступая на конференции в Польше (я там был три недели назад), по своей сути опроверг заявления о единой Украине. Он сказал: на Западной Украине мне не дали в архиве документы о холокосте, потому что те, кто уничтожал евреев, сейчас там - национальные герои. А в Луганске ему не выдали документы по коллаборантам, там это явление под негласным запретом. Мол, все советские люди как один человек воевали с врагом, а жертвы – это также советские люди, без обозначения национальности. О какой же единой стране можно говорить? Конечно, тяжело видеть то, что происходит на Украине, когда даже близкие люди, родственники перестают понимать друг на друга.

- Давайте вернёмся к той войне. Я слышал, что даже после вывода Голубой дивизии из СССР часть испанцев на фронте всё-таки осталась.

- В гражданской войне не может быть в полной мере правых и виноватых. С обоих сторон действует много убеждённых людей. Но вот Франко победил, ему надо налаживать экономику, отношения с другими странами. Наиболее фанатичные фалангисты ему не нужны и вот хороший повод: а не хотите ли вы поехать в Россию? Вас там ждёт слава. Однако наступает сорок третий год, и Франко вспомнил, что Испания-то нейтральная. Голубую дивизию отзывают. Но человек пятьсот самых «пробитых» остались и создали так называемый Голубой легион. Они отказывались даже от испанского гражданства. И они сражались с нашими солдатами ещё в мае 1945 года в Берлине.

- Над чем вы сейчас работаете?

- Книга о Голубой дивизии получилась без середины - рассказывается о приключениях испанцев на Волховском фронте, в плену. А вот период, когда они находились под Ленинградом, в Павловске, в Пушкине, выпал. Сейчас я работаю над главами, посвящёнными этому периоду. На испанском сайте, посвящённом Голубой дивизии, отзывы о моей книге достаточно позитивные. Во время войны испанцы довольно много вещей вывезли к себе на родину. Вот недавно мебель из дворца в Павловске всплыла на одной из выставок. Я хочу будировать эту тему. Говорить с ними, в том числе, и посредством своих книг. Как знать, может быть, повторится история, подобная возвращению пропавшего в войну креста Софийского собора? Но это моя самая большая мечта…