«Ваши новости» в гостях у Сергея Гормина

В нашем городе известные люди очень редко приглашают журналистов к себе в гости, в основном предпочитая встречаться в рабочем кабинете или на нейтральной территории. Поэтому мы были приятно удивлены, когда Сергей Гормин предложил нам встретиться у себя дома.

Мы нагрянули к нему с поздравлениями с 60-летием и диктофонами втроем: Ольга Лаврова, Александр Кобяков и Татьяна Яковенко.

Рассматривая картины и оглядываясь по сторонам, заметили забавную фигурку лягушки. «У нас еще настоящая, живая есть. Только сейчас она на работе живёт, - пояснил Сергей Владимирович. – А недавно умерла наша любимая кошка». Так неожиданно для всех нас интервью началось с разговора о домашних животных.

Кобяков: Сколько же ей было лет?

Гормин: Почти 18. Забавная такая была. На свист прибегала. До этого у меня были, в основном, собаки, поэтому и кошку воспитал, как собачник. Умница была, как и все беспородные, до сих пор о ней грустим. Так что, если теперь и соберемся кого-нибудь завести, то, скорее всего, собаку. Небольшую. Может, лабрадора…

Яковенко: Лабрадора маленьким не назовешь…

Гормин: Я имел ввиду не боевую, а спокойную. Мне кажется, что лучше всех охотничьи собаки - они самые верные и нежные. В одной книжке я прочитал: «Если вы хотите, чтобы собака вас обожала, заведите сеттера». Был у меня один знакомый сеттер: придёт, положит голову на колени и смотрит: «Какой любви тебе ещё нужно?» Но вообще любая собака хороша, плохими бывают хозяева.

Кобяков: А в детстве у вас были животные?

Гормин: Была собака. Я её купил за три рубля в конце 60-х на улице Кировской. Взял самого боевого щенка, потому что прочитал в какой-то книжке, что именно так надо выбирать. Мы назвали его Буяном. Самое интересное, что мама была категорически против сначала, но когда он появился в нашем доме, жутко его полюбила. Однажды во время прогулки Буян потерялся и нашелся только через полгода. Радости (и нашей, и его) предела не было! С тех пор , как только кто-то уходил из дома, он начинал выть – боялся, что опять останется один. Соседи, наверное, думали, что мы истязаем бедную собаку.

Лаврова: Вы жили в том доме на проспекте Гагарина, где был магазин «Дружба»?

Гормин: Да, с лета 1966 года. Когда нам дали квартиру, я был в пионерлагере. Там работала мамина подруга. Она разбудила меня среди ночи и сказала: «Серёжа, вам дали квартиру!» Это было таким чудом! Мы из комнаты в коммунальной квартире (площадью 14 метров) вчетвером наконец-то переехали в двухкомнатную квартиру. И я помню, что никак не мог дождаться, когда же закончится смена в лагере. Новая квартира, новая школа – в моей жизни все изменилось.

Лаврова: Какие воспоминания остались о «коммунальном» детстве?

Гормин: Когда мы жили в коммуналке на улице Горького (теперь это Газон), я, мама, папа и старшая сестра - у нас постоянно гостили родственники. И это считалось нормальным, хотя и было тесно. Я помню, что у знакомых была двухъярусная кровать – вот чему я завидовал! Это было так классно!

Лаврова: Мне посчастливилось общаться с вашим папой. Но с мамой, увы, я не была знакома. Расскажите о ней.

Гормин: Мама у меня по образованию врач. Училась в Ленинграде. Удивительная история! Они росли вместе, но мама была младше отца на пять лет, поэтому, когда он уходил на войну, она была ещё 12-летней девочкой. А уже после они, по всей видимости, пересеклись в Ленинграде во время учебы. Мама училась на медицинском, папа - на философском.

Отец закончил факультет с отличием, но в аспирантуру его не приняли - не был коммунистом. А философия в то время была идеологической наукой. Он разозлился и уехал в Новгород, стал работать учителем. Преподавал логику в вечерней школе, в институте. А в 1959 году пошёл в музей и уже до конца дней своих работал там. А маму, когда приехала, определили директором областного Дома санитарного просвещения. Кроме того, она преподавала в медицинском училище. И это при том, что и бабушки, и дедушки были людьми простыми, с двумя-тремя классами образования. Дед был столяром- краснодеревщиком. Затем ушёл на первую мировую войну. Вернувшись, работал в милиции. Как-то гнался за преступником и получил травму, его комиссовали. После это он стал директором магазина – его назначили как человека ответственного, бывшего милиционера. При этом к новой власти он относился скептически. Видимо, слишком долго жил еще при царе. И перемены ему не очень нравились. Диссидентом, конечно, не был, но есть такая семейная легенда, что после того, как стали забирать знакомых и родственников, он начал спать с топором под подушкой.

Но еще о маме. Она была очень добрая, мы с ней жили душа в душу. Она меня очень любила. Часто вспоминаю, как вечерами мы лежали на диване и мечтали. Например, о том, как мы купим холодильник или телевизор – в конце 50-ых - начале 60-ых все жили, в основном, довольно бедно. По крайней мере, в нашей коммуналке…

Лаврова: Вы учились в музыкальной школе?

Гормин: Нет. И, кстати, я сам удивляюсь, потому что с детских пор очень любил музыку. Но об этом даже разговор не заходил. Хотя музыку я любил слушать с самого детства.

Кобяков: А какую? С чего начинали?

Гормин: Я любил самую разную музыку. Видимо, этим меломан и отличается от обычного слушателя. Он просто не может жить без музыки. Что было тогда? Во-первых, бабушки очень много пели. Особенно, когда мы ходили в лес по грибы и ягоды – они там пели по давней привычке, чтобы не заблудиться: «По диким степям Забайкалья», «Хасбулат удалой», «Не видала она, как я в церкви стоял…».

Радио постоянно слушал, да и дома было много пластинок. Среди них - «Маленькая балерина» Вертинского. Это вообще одна из первых песен, которые я услышал. И еще знаменитая песня «Казаки». Это два хита моего детства. Я их слушал постоянно. А отец вспоминал, как был в Румынии после войны, и там продавались пластинки Вертинского. А когда уже учился в Ленинграде, попал на его концерт. Говорил, что был просто в восторге. Лет через 15-16 я поехал в Питер, зашёл в музыкальный магазин на Невском, купил уже долгоиграющую пластинку Вертинского. Мы её с отцом часто слушали. Был период, когда я Вертинского слушал просто безостановочно. Это было одно из сильнейших впечатлений в моей жизни и очень на меня повлияло.

Классики было немного, но хорошо помню «Болеро» Равеля и Пятую симфонию Бетховена, самые любимые произведения отца. До последних дней, когда у него спрашивали, что он любит, он всегда называл эти два произведения. Ещё он любил «Травиату». Её я тоже одно время слушал безостановочно. Мог спеть всю оперу от начала до конца, весь текст за всех исполнителей, на русском языке, естественно.

А потом мы с другом напали на пластинку «Мелодии и ритмы зарубежной эстрады» 1965 года с песней «Girl». Было написано: «Ансамбль «Битлз. Народная английская песня». И эта песня, возможно, определила мое будущее.

Кобяков: Вы сказали, что «Травиату» пропевали на разные голоса. А сами никогда не пробовали заниматься музыкой?

Гормин: Ну, я иногда поигрываю на гитаре. Но, чем больше слушаешь музыку, тем больше понимаешь тщетность своих усилий. Конечно, Высоцкого, Клячкина или Кукина я могу напеть, но понимаю, что играю на уровне первого класса. Если бы заниматься по-настоящему! Но мы же все ленивые. Почему русский рок такой? Потому что это – пиво, разговоры, прокламации и очень мало профессионализма.

Кобяков: Я бы с вами тут не согласился. То, что делается, делается качественно.

Гормин: Приведу пример. Ездили мы в Питер снимать фестиваль «Окна открой». Были там все наши самые известные группы. Причём, перед каждой по часу звук перестраивался. И всё равно плохой был. И вдруг выходят четыре мужика из Манчестера, берут гитары и с ходу начинают играть, и такая волна пошла, такая энергия, просто поразительно! А играли они обычный рок-н-ролл, вроде «Статус Кво», только немного более современный. Все просто ошалели! Разница, как между итальянской оперной примой и первокурсницей консерватории.

Нам не хватает трудолюбия. Переводчица Элтона Джона мне рассказывала, что когда он приехал на гастроли в Россию в 78 году, то попросил номер с роялем и целыми днями репетировал.

Или вспоминаю случай со Святославом Рихтером. Как-то он шёл после концерта мимо консерватории, где у него был кабинет, и сказал своему концертмейстеру: «Знаете, у меня сегодня плохо получился один пассаж, пойду-ка я попробую его ещё поиграть». И наутро, когда все пришли на работу, он всё ещё играл. Или вот Анна Ахматова. Она считала, что не очень хорошо знает английский язык. И когда решила, что пора читать Шекспира в подлиннике, то начала заниматься каждый день по 8 часов. Кто способен вот так сидеть и играть целый день на гитаре, тот и добивается успеха. А я побренчу полчасика, потренькаю, и все. Поэтому и тренькаю до сих пор.

Если говорить о российском роке, то у нас есть отдельные хорошие музыканты – гитаристы, басисты, ударники. Но все вместе они редко сходятся. А один ударник или гитарист не может вытащить на себе всю группу. Потому что обязательно должна быть основа из баса и ударных инструментов. Барабанщик «Юрай Хип» в своё время сказал, отвечая на вопрос о русских группах: «Всё хорошо, но качественного звука нет, потому что барабанщик и басист не знают, что они должны играть вместе». Нет прочного фундамента, на котором базируются и вокал певца, и гитарные соло. А если нет мощного крепкого фундамента, то нет и настоящего крепкого рока. Поэтому у нас «Машина времени» до сих пор звучит как ВИА. Но попробуй об этом скажи – поклонники не поймут, потому что у нас люди часто путают то, как музыканты играют с тем, что они несут своими песнями. Путают качество песен и уровень игры.

Кстати, когда у меня началось увлечение музыкой, то появилось желание узнать и о чем поют. То есть надо было учить английский, а в школе у меня был немецкий . Отец сказал: «Возьми любую книжку, что-нибудь попроще, и читай каждый день по пять страниц».

Лаврова: Хороший совет, кстати.

Гормин: Но на пять страниц каждый день меня хватило ненадолго. Зато было другое – почти каждый день у меня появлялась какая-то новая пластинка. И я обязательно переводил все английские слова, которые были на конверте этой пластинки. Благодаря этому сейчас я неплохо знаю английский. И, увидев то или иное слово, до сих пор помню, где я впервые с ним встретился – в тексте какой песни.

Кобяков: Ваше отношение к русскому року понятно, а что вы можете сказать о так называемом новгородском музыкальном андеграунде?

Гормин: Что касается новгородского андеграунда, главное – что он есть. Если ребята собрали группу, сочиняют какие-то песни, играют на гитарах – это уже хорошо, потому что самое главное в жизни – это творчество. Когда человек что-то делает своими руками или своей головой, это уже хорошо. Неважно, пишет он стихи, рисует или делает табуретку.

Лаврова: А с любимой работой как у вас получилось? Мечтали – и получили именно то, что хотели?

Гормин: В жизни, конечно, всё происходит неслучайно, и одно цепляется за другое. Отец, как я говорил, работал в музее, и я сказал, что хочу поводить экскурсии. Он поддержал. Я подготовил рассказ о Софийском соборе и 1 августа 1973 года провёл свою первую экскурсию. И так мне это дело понравилось! Я же всегда был говорун, в КВНе участвовал. Так я и работал экскурсоводом, потом научным сотрудником, затем поступил в академию – институт Репина. Но, честно говоря, учился спустя рукава. А потом подумал – зачем мне этот анализ перетекания из розового в зеленый? Читаешь потом и оказывается, что у художника просто в тот момент других красок не было. А искусствоведы сидят и выдумывают, какие у него были творческие муки и что на это повлияло.

Между тем музыка забирала меня все больше... Я вел дискотеки по вечерам, руководил клубом меломанов. Это меня интересовало намного больше, чем перетекание из розового в зеленый.

И вот однажды сижу я дома и слышу, что на новгородское радио требуется заведующий фонотекой. Мне сразу туда захотелось, и родители одобрили – так я оказался на радио. Красота! Фонотека большая, приходят люди, просят подобрать музыку к передачам, я ее ищу, выбираю. Плюс я должен был каждый месяц пополнять фонотеку - делать заказы по каталогам из Гостелерадиофонда, что мне тоже было интересно. На областном радио я поработал и фонотекарем, и звукооператором, и звукорежиссером. А потом мне доверили делать концерты по заявкам, составлять какие-нибудь «Осенние мелодии», а Анатолий Сергеевич Ануров зачитывал текст своим бархатным голосом. Свое первое интервью я взял у Валерия Леонтьева, который только что победил на фестивале «Золотой Орфей» и привез в Новгород песни Давида Тухманова. Помню, мы разговариваем, вдруг кто-то заходит, а Леонтьев ему: «Закройте дверь, не мешайте разговаривать с журналистом!». Так что первый раз журналистом назвал меня Валерий Леонтьев!

Следующим шагом в моей «карьере» уже радиоведущего стало создание «Экпресс-радио». А тут еще циркуляр из Москвы о том, что местное радио должно обязательно делать каждый день час стереоэфира. Вызвал меня Виктор Григорьевич Смирнов: «Тебе, Гормин, и флаг в руки. Делай каждый день часовую музыкальную программу».

Ну, тут и я «развернулся»: у меня были дни классики, рока, джаза, музыки социалистических стран, нашей эстрады. Я тогда прокрутил все пластинки «Битлз» со своими комментариями. Кстати, недавно встретил человека, который до сих пор хранит записи этих программ.

Кобяков: А как родилась идея создать в Новгороде FM-радиостанцию?

Гормин: В 89-м году мне довелось поехать в Билефельд, я там побывал в редакциях газет и на радиостанциях. Когда вернулся в Новгород, пошел к начальству и сказал, что неплохо было бы и нам «замутить» такое дело. Виктор Григорьевич сказал: «Подумаю». И думал года три-четыре. В результате, в конце 94-го года появилось «Радио NOVA». Затем «Золотая волна», «Мелодия»…

Яковенко: Как вы попали на телевидение?

Гормин: Телевидение ведь создавалось на базе радио. Помню, как на собраниях обсуждалось будущее ТВ, как выбирали название. К нам стали приезжать новые люди, ведь у нас специалистов не было.

Поле было непаханое – делай, что хочешь. Родилась идея сделать и музыкальную программу. Придумал название – «Поп-наезд». Сначала сделали ее а-ля «Утренняя почта». Я даже не рассматривал себя в качестве ведущего, пригласили Марину Лукашову, которая была еще и режиссером программы.

Но, как справедливо поет «Мумий Тролль», «всем телепрограммам однажды приходит конец». «Поп-наезд» тоже себя изжил, и мы через какое-то время решили сделать живой эфир с группой «АПМ». Так появился «Поп-наезд live!». Помогло то, что Сергей Богданов, работавший тогда в нашей компании, как известно, был гитаристом «Телевизора». У него было огромное число знакомых музыкантов. И когда мы показали по «Славии» уже все новгородские группы, то решили позвать на эфир Михаила Борзыкина, потом других музыкантов стали из Питера через Богданова приглашать в Новгород. И когда с ними общались, то всегда интересовались, о ком еще в Питере говорят? Тогда ведь музыкантам было очень сложно попасть на телевидение, так что проблем с приглашением не было.

Так, например, мы вышли на группу «Сплин». О ней я узнал от Чижа, когда брал у него интервью. Оль, это специально для тебя.

Лаврова: Да, «Сплин» - моя давняя любовь. Однако, Сергей, вы все про меня знаете!

Гормин: Ты же сама попросилась в друзья «ВКонтакте». И, кстати, в социальных сетях есть и хорошая сторона: написала ты на стене про песню «Сплин» «Черная Волга», а я ее не слышал. Ну-ка, ну-ка, думаю я, послушаю, и теперь она у нас на «Радио 53» звучит регулярно. Ну, а тогда мы нашли контакты «Сплинов», и несколько раз встречались. Но потом и «Поп-наезд live!» приказал долго жить. Программы со временем надоедают и зрителям, и исполнителям, ну, и авторам, конечно.

Кобяков: А как насчет организовать что-то другое подобного плана, где вживую выступают коллективы? Ведь по другим каналам, и по федеральным, такое было, а потом исчезло.

Гормин: Потому что дорого. Ведь на таких проектах надо задействовать очень много людей, а им надо платить. Экономика должна быть экономной – от этого никуда не деться. У нас культура всегда финансируется по остаточному принципу, и на телевидении тоже. Но вот «Деградэ» наше пока держится – зрители смотрят, интересуются, звонят…

Кобяков: А вот что касается других проектов, не музыкальных. Помню, тот же Пухачев в бане, вы на набережной проводили прямые эфиры. Будет ли что-то подобное?

Гормин: Это не ко мне вопрос. Идеи есть, но не хватает денег. Иногда говорят – ну что это такое, областное телевидение… Но, как правило, на следующий день после программы идешь по улице и люди подходят к тебе, говорят, что смотрели .. Когда была программа «Вече», я проходил мимо бани на набережной, там распаренные мужики сидели и кричали: «Ну, ты вчера его уел», или наоборот: «Ты вчера слабину дал, уел тебя Пухачев». Конечно, люди смотрят и всегда будут смотреть то, что рассказывает об их жизни. Тем более, что теперь это можно делать более открыто…

Кобяков: Думаете?

Гормин: Конечно. Вот пример: один раз, работая звукооператором, я чистил пленку. Был такой текст: «У нас в ДОСААФ готовят водителей автомобилей и БТР». И в бумажке слово «БТР» было вычеркнуто и подчеркнуто красным, но мужик на пленке говорил так слитно, что отрезать это слово незаметно было невозможно. И я оставил его и не придал значения.

На следующее утро меня вызвал председатель Иван Матвеевич Малышев: «Гормин, ко мне!». Он все слушал и на все реагировал: «Да ты что, не понимаешь, где работаешь? Что ж ты делаешь! Ты оставил?» Я объясняю, что было не отрезать. А он мне: «А ты знаешь, что эти БТР возят куда-то на площадку бомбы с атомными зарядами?». Я отвечаю: «Теперь знаю!». Он: «Иди отсюда, депремируют тебя!». В общем, я получил на орехи.

Но были и смешные моменты. Однажды журналист Владимир Васильев, возглавлявший сельхозотдел, привез интервью с комбайнером, которому дали звание Героя соцтруда. О таких людях всегда делали радиоочерки минут на 20-25. А этот комбайнер говорил примерно так: «Я, *ля, пошел, *ля, с 15, *ля лет…» И говорил он это так, что отделить «*ля» от других слов было невозможно. У него приставка такая к каждому слову одной линией. Я чистил эту пленку часов пять.

Кобяков: И как результат?

Гормин: Все хорошо вышло. Как вспомню эти пленки… Иногда приходилось переписывать на другую скорость, чтобы легче вырезать было. Кстати, «Битлз» с этим экспериментировали. У них есть вещь «Becausе», так вот если ее перевернуть и прокрутить в другую сторону на другой скорости, то слышно, что это «Лунная соната» Бетховена. Леннон любил такие эксперименты. А «Сome together» - это замедленный в три раза рок-н-ролл. А вот на BBC в 96-ом еще резали пленку ножницами. Они удивились, когда я сказал, что у нас уже электронный монтаж.

Кобяков: Кстати, расскажите об этой стажировке.

Гормин: Тогда такие поездки были популярны. Я подал заявку. На собеседовании мне надо было рассказать о своей жизни, о том, чему я хочу научиться. Я сказал, что руковожу первым FM-радио в Новгороде и хочу посмотреть, как работают такие станции в Великобритании, набраться опыта. И упомянул о телевизионной стороне, у нас ведь в то время много своих программ уже выходило. Стал показывать фото со съемок «Дамы сердца», а на одном из них я держу на руках приз – живого поросенка. Англичанки, проводившие собеседование, заохали от умиления и сказали, что я могу уже считать себя стажером. Так что спасибо поросенку!

Лаврова: А кроме Англии и Германии, где еще побывали?

Гормин: В Америке. Я там был три с половиной месяца.

Кобяков: Чем вы там занимались столько времени?

Гормин: В Америке я ходил на разные станции, например, на Classic FM, где ко мне отнеслись с огромным пиететом, когда я сказал, что приехал с родины Рахманинова. Интересно было на «Голосе Америки». Я познакомился с теми, чьи голоса слышал в 60-е-70-е сквозь треск глушилок - Марию Левицкую и Лизу Борисову, Гришу Аронова. Было забавно, что они говорили по-русски, постоянно вставляя «you know». После двух недель надо было прощаться, все собрались, купили пиццу, меня провожали, и Мария Левицкая сказала: «Сергей, вы открыли нам глаза на новую Россию». Я был такой гордый. Они подарили мне майку с надписью «Голос Америки». Было очень жарко, я ее нацепил и когда проходил мимо Белого дома, какая-то тетка из протестующих закричала: «Ты носишь майку врагов демократии!».

Я даже поработал там разнорабочим для интереса – мы с другом устанавливали по субботам водогрейки в частных домах в Вашингтоне.

Лаврова: Сергей, когда мы к вам ехали, то говорили – ну не верится, что ему 60! В нем столько энергии! На сколько лет вы себя ощущаете?

Гормин: Я чувствую, что мне 60, хотя это случилось неожиданно. Печальные мысли посещают по этому поводу. Но в принципе, все нормально, главное, чтобы было здоровье. В любом возрасте есть свои прелести. Господь – великий уравнитель, если Он чего-то не додал тогда, то может теперь воздаст. На протяжении всей моей жизни были постоянные открытия, надеюсь, они будут и теперь. Конечно, в советские времена их было больше. Каждая пластинка была событием. А теперь зайди в магазин – их там тысячи... трехэтажный магазин в Англии… лучше бы я этого не видел. А тогда было постоянно: то книжку какую-то принесут подпольную (помню, Пухачев принес «Москва - Петушки»), альбом Дали или Магритта…

А теперь есть все. Вот, например, сестра заинтересовалась художником Хундертва́ссером, я позвонил в «Буквоед» – у вас есть? Да, есть. До чего дошли - «хундертвассеры» на каждом шагу! Или вот - после выставки Пикассо в Хельсинки я под сильным впечатлением решил купить книжку о нем, прихожу в магазин и спрашиваю – у вас есть книги о Пикассо? Пройдемте, говорят. Вот монография Петрова, монография Иванова, альбом такой, альбом сякой… Десяток книг про Пикассо! Я стоял и полчаса думал, какую взять. Ну какая «советская» психика это выдержит! Но ведь это здорово! Главное, чтобы новое поколение всем этим интересовалось – искусством, литературой, музыкой…

Кстати, толчком к появлению такого интереса может послужить все, что угодно. Булат Яманов мне как-то рассказывал, что однажды в начальной школе их повели на экскурсию в лес. А там работал художник. И Булат, семья которого не была связана с искусством, остановился и стал смотреть на его работу, как зачарованный. В итоге тот пригласил его в изостудию. Так встреча в лесу изменила всю его жизнь. Вот что интересно - жизненные причины и следствия.

P. S. В завершении беседы Сергей Владимирович показал нам редкие книги и диски из своей коллекции.

Среди множества любимых групп и исполнителей Сергея Владимировича особое место занимает Серж Генсбур.

К Анне Ахматовой у Сергея Владимировича тоже отношение особое. Раньше у него на полке даже стоял ее портрет в пожилом возрасте. Некоторые гости были уверены, что это бабушка Гормина.

Фото: Татьяна Яковенко, Алексей Мальчук, а также из архива Сергея Гормина