Андрей Данилов: «Больно и светло…»

Накануне 27 марта – Всемирного дня театра - «Ваши новости» встретились с одним из ведущих актеров Новгородского театра «Малый» Андреем Даниловым.

- Андрей, теперь я часто вижу вас в храме. Изменил ли ваш приход к вере отношение к театру и актерской игре?

- На данный момент я считаю, что могу нормально существовать в профессии, делать то, что мне хочется, и Божий промысел обо мне в этой профессии осуществить. Думаю, что не ошибочно стал актером. При всех своих заблуждениях, метаниях и амбициях, которые в моей жизни были, я с актерского пути не сошел, а значит, это моя стезя. Сейчас театр не угрожает моей духовной жизни. Но и работа на данный момент не является для меня определяющим жизненным фактором. Она сопутствует моим душевным стремлениям, она им созвучна. Если станет несозвучной – у меня будет выбор. Если я пойму, что театр, приемлемый для меня, уходит – то я уйду тоже. Но сейчас я не чувствую никакого антагонизма ни с театром, ни с руководителем, ни с политикой.

- Что для вас идеальный театр?

- У Блока есть строки: «Тащитесь, траурные клячи! Актеры, правьте ремесло, Чтобы от истины ходячей Всем стало больно и светло!» Вот это «больно и светло» для меня - идеальный театр. В этом я вижу отблеск того, что нашел в вере, потому что Православие, к которому я пришел – ассоциируется у меня с такими понятиями, как «больно и светло».

- Если не актерская профессия, то кем вы могли бы стать?

- Я пытался всегда что-то пописывать…

- Но ведь на это не проживешь.

- Да, это называется «можешь не писать – не пиши». Если я мог не писать – не писал. Пишу, если возникает потребность. Когда у нас в театре был дефицит с детскими спектаклями – я писал какие-то сказки. Конечно, учитывая, что я окончил институт в начале Перестройки, то пытался в 90-е и попробовать себя по коммерческой линии, на волне, когда все бурлило. Но понял, что мне это чуждо абсолютно. Да чем только ни занимался! И на биологический факультет меня звали… Я ведь был активный человек пионерско-комсомольского плана и во всех олимпиадах участвовал, везде что-то занимал. К биологической олимпиаде написал какой-то реферат, который всех впечатлил, занял второе место по Ленинграду, предлагали заниматься микробиологией. Увлекала литература, история, гуманитарное направление. Я даже улицы мёл. Но при таком выборе все равно попал в актеры. И полноценной альтернативы театру у меня, наверное, нет.

- Вы долгое время преподавали студентам-актерам. Вам нравилось преподавать?

- Нравилось, но ведь это была небольшая, семейная группа, ученики для меня как дети были. Я не знаю, смог бы также относиться к большому количеству студентов. А для педагога это, наверное, важно. Во мне столько любви и терпения может не хватить.

Я не затворник, но иногда устаю от общества, мне хочется побыть одному. Хотя у меня профессия общественная, я все же не очень общительный человек. Поэтому вещи, которые потребуют от меня большего присутствия в чем-то и ком-то, будут для меня сложными. Все-таки театр это выплеск, после которого уходишь в раковину, чтобы отдышаться и прийти в себя. А такое постоянное служение, как преподавание – вряд ли смогу осилить.

- Спектакли отнимают у вас много душевных сил?

- Это талант – не только отдавать энергию залу, но и питаться ей. Мое отношение к работе – пропустить роль через себя. Это не какое-то умопомрачение – «вот, я становлюсь Гамлетом!» Это сложная актерская природа: я отстранен, но в то же время это мое сердце, мои чувства, я это переживаю. После спектаклей долго отхожу, что-то разбуженное внутри так просто не укладывается. Если душа задействована, то она еще долго вибрирует.

Я – натура чувствительная, если ощущаю сложность восприятия в зале, то очень падаю духом. И наоборот – чувствую, что все хорошо - и обратная связь подпитывает. Другое дело, что какие-то вещи есть тяжелые – «Соглядатай», «Ради бега», которые заставляют тебя вибрировать, трепетать. «Ради бега» - кажется простой спектакль, про бегуна… Но я старался его сделать чем-то большим, потому что на самом-то деле не ради бега, а ради чего-то другого… «Ради бега» - созвучно «ради Бога»… Не было бы отдачи зала – тяжко было бы играть. И вообще этот проект – интерактивный, тет-а-тет, я разговариваю с людьми, задаю вопросы. После спектакля мне необходим момент реабилитации. Может, это и не совсем профессионально с моей стороны так тратиться.

- Кстати, прототип главного героя, вдохновивший вас на этот спектакль, Иван Осипов, собирается в этом году летом ехать на чемпионат мира в Испанию. В 80 лет! Удивительно, что спектакль о нем живет, и реальная история этого человека продолжается.

- Это вообще уникальная история! Такие вещи – промысел Божий. Есть труппа в Европе, которая берет газетную заметку и делает из нее спектакль. Вот они на прошлый фестиваль спектакль привезли по детским сочинениям. Пришли в садик и предложили детям сочинить сказку про волка… Люди работают с материалом, который дает жизнь. Театр факта заинтересовал меня и вот возникла вот эта заметка о бегуне… У меня сразу было чувство, что должна быть выдумка. Не попытка взять и переосмыслить его биографию.

Я до премьеры Ивана Осипова в глаза не видел! Я даже специально старался не встречаться, чтобы он не навязал мне какую-то мысль. Вот у меня есть представление о факте, а все остальное – выстраивается вокруг него. Из догадок и предположений начинаешь выстраивать жизнь, это огромная работа фантазии. Параллельная жизнь мифа и реального человека.

- А как Иван Романович воспринял спектакль?

- Мы переживали, конечно, ведь столько всего напридумывали. Думали, а вдруг он скажет – это не я, это не про меня… Боялись, был трепет перед премьерой. Но премьера прошла удачно, история нашла отклик в людях – «такой человек рядом с нами!». Иван Осипов был героем дня. Суть его стремления, фанатичной преданности спорту мы подхватили, это ему импонировало, а насчет остального он понял, что это - детали. Его дочь постоянно приходит на спектакли, дарит нам цветы. Это живой, интересный спектакль, он меня греет. И один не похож на другой, потому что многое зависит от зрителей. Как-то раз пришли школьники, и я переживал по этому поводу, потому что в спектакле многое построено на узнавании из прошлого. К примеру, я в спортивном костюме выхожу из того времени. Такие моменты у зрителей моего поколения и старшего слезу вышибают. А как же дети, что им это скажет? Но нет, оказывается, их очень захватила эта история. К примеру, школа оказалась созвучна современной и нашла в детях отклик. Мне бы хотелось, чтобы этот спектакль жил дальше.

- А у вас самого фильм или спектакль может вызвать такие сильные эмоции, до слез?

- Может, конечно. Очень сильное впечатление на меня произвел телесериал по Гроссману «Жизнь и судьба» с Маковецким. Это так захватывает. Узнаваемость до боли! Вот еще пример узнаваемости… Евгений Гришковец. В чем его очарование? Он сделал то, что не сделал до него никто другой: взял мусорную корзину, вытряс, ой, смотрите, записочка… Мы уже забыли об этом, прожили это. Кусочки мусора - кусочки воспоминаний, ощущений.

- Помните, как он рассказывал об утреннем вставании в школу в спектакле «Как я съел собаку?» Просто один в один описывал мгновения детства – и все узнавали в этом описании себя! Как ребенок в морозное утро встает и собирается в школу…

- Вот, вот! И тут ты вспоминаешь то, что уже давно забыл. А он взял мусорную корзину, вытряс, разложил – ой, посмотрите… Это тема, зацепка. Может, это и не претендует на глобальное раскрытие жизни, но и в мусоре можно найти много интересного и трогательного. Мы не всегда точно понимаем, что для нас значимо, а что нет. Какая-то мелочь, о которой мы не думаем, вдруг встает перед глазами – и оказывается, это то самое, что я хотел! Мы и не думали, что этот спортивный костюм будет вышибать слезу, просто искали, как он мог выглядеть. А оказалось, что воспоминание о костюме может вернуть человека в молодость. Плюс к костюму сыграли то, что заставило зрителя пережить какие-то моменты из прошлой жизни и отнестись к ней с любовью. Ведь иногда по-разному оцениваешь свое прошлое и думаешь – вот надо было, начиная с этого шага, все делать по-другому, а вот это было хорошо…

- Кстати, как раз хотела вас спросить об упущенных возможностях. Было что-то, о чем вы жалеете?

- У меня в сорок лет было ощущение, что я уже прожил жизнь. Все, что мне надо в жизни - уже было. Миллионов не хотел – их не было. А то, что хотел, например, любовь – было. И вот возник вопрос – если все уже было, тогда что же дальше? Ведь я еще живу... Значит, чего-то все же не было? И вот тут я понял - оказывается, самое главное в моей жизни все время присутствовало, просто я на это не обращал внимания. Уже трудно сказать, как бы я изменил жизнь. Да, наверное, изменил бы. Могу перечислить с десяток поступков, которые я бы не совершил. И каких-то своих вещей, которые я по интеллигентскому плюрализму допускал в себе раньше, я бы сегодня не допустил и не оправдал.

Да, есть вещи, о которых я сожалею. Однозначно что-то было упущено… Меня покрестили лет в 25 вместе с сыном в Питере, Никольском соборе. Но я так к этому отнесся – забавно, интересно, совершили обряд и все. А потом порядка 20 лет прошло, как будто ничего и не было. Может, это глупое утешение, но мне кажется, это такая моя дорога была к Богу – непрямая, окольная.

- У вас не возникало желание поставить спектакль на духовную тему?

- Нет, во мне нет убеждения, что я должен сделать проект религиозного направления, потому что нет смысла заменять церковь театром. Хотя о каких-то проблемах, может быть, и стоит сказать. О которых вера дает более ясные представления, и которые мы в своей культурной жизни стараемся запутать. Может, и стоит сказать – есть фонарик, которым можно посветить. Но пока нет конкретного замысла.

- Вы говорили про «больно и светло» и я подумала об Андерсене, потому что «больно и светло» - это и о нем тоже. Интересно ваше к нему отношение.

- Я всегда очень хорошо к нему относился, даже когда читал купированные варианты. А после того, как я прочитал размышления Андрея Кураева об Андерсене, нашел издание без купюр – там, где в «Снежной королеве» Герда читает «Отче наш» и финал другой. И это меня очень обрадовало. Основа его творчества, безусловно, христианская.

- Да, но при этом у меня однажды была суровая схватка с православными учеными, которые мне возражали, что он не может быть христианским писателем, потому что герои его сказок – нечисть.

- Это суеверие, мракобесие. Ну как это Русалочка – нечисть? Это сказка, вымысел, как домовые, как Баба-Яга… Нет никакой крамолы, если мы Бабу-Ягу представим доброй. А вот если сатану представим добрым дядюшкой – тогда есть проблемы серьезные. Тот же Кураев еще о «Гарри Поттере» хорошо возразил «православным» противникам этой книги, которые грозились «Гарри очки разбить».

- Да, Кураев писал, что книжки про Гарри Поттера на самом деле говорят о силе материнской любви, о верности и мужестве, и учат тому, что очевидное могущество зла не есть повод к тому, чтобы перейти на его сторону... Скажите, Андрей, а как вы совмещаете воскресные службы в храме и спектакли в выходные?

- У меня теперь появились свободные воскресные дни благодаря нашей молодежи. Чем хорош наш театр - у нас молодежь никогда не стоит в арьергарде, она всегда впереди и получает главные роли. В каком еще театре такое возможно? Молодые актеры востребованы в детских проектах, которые идут по выходным, а у меня появилось свободное время.

- Как вы относитесь к идее 100 фильмов, 100 книг, обязательных для школьников?

- Когда ребенок взрослеет, я не знаю, можно ли его заставить читать что-то определенное. Почему он должен читать именно «Герои нашего времени» и именно в этом классе? Не помню, чтобы в школе прочел хоть одно произведение по программе. Зато с упоением читал Жюля Верна, Дюма, Купера, Беляева, Уэллса. Какие там «Отцы и дети»! Я выезжал на том, что хорошо стихи читал и мне ставили пятерки за них с бесконечными плюсами. Достоевского я начал читать после школы, во время службы, очень увлекся им. Тургенева, Гончарова, Лермонтова – тоже сам стал читать после школы. То, что их произведения стояли в программе – ничего не значит. И возникает вопрос, а по какому принципу мы будем отбирать эти сто книг и фильмов? Ведь многое останется за пределами этой сотни. Но надо стремиться к тому, чтобы дети читали.

- В «Малом» реализуется проект, связанный с детским чтением...

- У нас в городе родители еще не совсем запущены, есть и такие, что детям читают сказки. Но сами дети читают мало, и мы стараемся сделать акцент на том, что чтение – это интересно. Вот я еду в автобусе, вижу – мальчик сидит с книгой, что-то из классики. И для меня радость, что он читает. Думаю, надо стимулировать детей ко всему, что заставляет их думать. Книжка – заставляет думать, значит, она должна быть. Фильм заставляет думать – да. Спектакль вовлекает в игру – да. Когда привыкаешь не думать, а потом попадаешь в ситуацию, где надо думать и действовать самому – это очень тяжело. И это проблема нынешнего поколения.

- Нынешнее поколение больше в интернете сидит. А как вы ладите с интернетом, современной техникой?

- Да никак. Осваиваю постольку, поскольку возникает необходимость. Раньше я печатал на печатной машинке, потом, когда она сломалась, писал от руки, и очень долго приходил к тому, чтобы начать осваивать компьютер. Сейчас более-менее привык. Я очень плохо с ним общаюсь, меня не интересует интернет и социальные сети. В плане поиска забвения иногда появляется желание поиграть в какие-то компьютерные игрушки. В книге и фильме ты так легко от жизненных проблем не спрячешься, как в игре - резонирует. А гномы и эльфы - не резонируют.

- Сегодня вам предстоит играть спектакль на английском языке. Вы его уже в зрелом возрасте учили?

- С английским история тягомотная. Понятно, что в школе он был в зачаточном состоянии...

- Скучные учебники про семью Лены Стоговой.

- Да, Stogov's family… Правда, по английскому у меня была пятерка, что повлияло на мою службу на флоте. В военкомате меня попросили прочитать текст по учебнику английского пятого класса. Я прочитал… и попал в часть разведки. Три года слушал разговоры на английском, и хотя шведы говорили на нем ужасно, но, тем не менее это была языковая практика. Правда, говорить я после трех лет службы не мог, но о чем говорят, понимал.

А потом пока практической цели не было, я не мог себя заставить его изучать, немножко позанимаюсь и брошу. Но он у меня был не совсем погибшим. Когда мы стали делать иностранные проекты – я смог себя натаскать на спектакль. А это расширяет багаж. Ездим на фестивали… Хотя у нас Олег Зверев основной толмач, я с ним сравниться не могу, но тоже пытаюсь общаться с людьми и иногда даже произвожу впечатление говорящего на английском. Желание изучить язык у меня есть, может, я себя еще на это подвигну.

- В Новгороде вас узнают на улице?

- Иногда. Причем бывают смешные ситуации. Как-то стою на остановке, подходит девушка: «Простите, можно спросить, вы в «Малом» играете?» «Да, а что?» «Нет, ничего». Чего она хотела? Может, напугал ее, был недружелюбен в этот момент… Играете? Ну – играйте. Былу меня и целый период «ошеломительной славы», когда по местному телевидению шли программы про поэтов и писателей, которые пересекались с Новгородчиной. Причем все считали меня автором программы. В «Малом» я не имел столько громкой славы, как после этих программ.

- Вы много ездите с театром по России и разным странам. Где вам было хорошо, куда хочется вернуться?

- Когда начались наши поездки, первое наиболее яркое впечатление у меня было от Венгрии – яркое, экзотическое, отдаленное от обыденной жизни. Аквапарки, лето. Или потом, когда полетели за тридевять земель в Корею, Сеул. Совершенно другая культура, другие люди. Понимание, что ты на другой стороне планеты, удивляло. Запомнилась поездка по Скандинавии. Но сказать, что очень хочу куда-то вернуться – такого нет.

Мне с детства, еще с «Трех мушкетеров» всегда хотелось в Париж.

Я очень переживал, что не живу в то время. Когда читал «Двадцать лет спустя» - плакал навзрыд, что книга в 700 страниц кончается – с ней и жизнь закончится! Париж стал для меня землей обетованной, в которой все не так как здесь, в питерской коммуналке, в безрадостном детстве. Раньше мне казалось – вот вылезу я в Париже из самолета, выйду на набережную Сены, и меня охватит такое блаженство и благодать, я буду просто счастлив, мне будет все, все нравится в Париже.

Но если бы мне сейчас предложили на выбор поездку в Париж или куда-то еще, я выбрал бы Грецию или Иерусалим. Когда появилась возможность оказаться в Париже, я даже опасался – вдруг меня ждет разочарование? Выйду на берег Сены – и ничего, течет она себе и течет, стоит Лувр и стоит.

И я подумал, пусть лучше Париж останется даже не мечтой, а каким-то идеальным образом. Хорошо там, где нас нет. И пока нас там нет, пусть там будет хорошо гипотетически… И вообще мое ощущение радости от мира связано больше с людьми, чем с местом.

- Но в Новгороде вам не тесно?

- Мне в Новгороде очень хорошо. Он больше подходит к моему мироощущению. Хоть я и родился в Ленинграде и до сознательного возраста там жил, но не испытываю к нему тяги, я в каком-то смысле провинциальный человек. Питер не мой город, мне в нем не комфортно, суетно, долго ездить надо, большие расстояния. Люблю тихое местечко.

Наверное, я даже в тайге мог бы жить в избушке. Но самое главное – не где, а с кем. Так и с Парижем. Он мне одному не нужен, мне надо его с кем-то разделить. Счастье всегда надо с кем-то делить, оно не вмещается, распирает. Оно не полноценно, если его ни с кем не разделить. А если есть душевный комфорт, то и здесь хорошо, как в Париже.

Фото: Алексей Александров и из архива театра