«Мара. Пожиратель снов»: как американские киношники эксплуатируют детей, или На пороге общества невиновности

Не так давно в российский прокат вышел дебютный полнометражный хоррор Клайва Тонга «Мара. Пожиратель снов» с Ольгой Куриленко в главной роли, рассказывающий историю противоборства полицейского психолога с древним демоном по прозвищу Мара. Любопытненько, не так ли, если судить по описанию? Да, соглашусь, вполне себе ничего: без блеска оригинальности, но выйти может занятненько. Неожиданный выверт сюжета, спецэффекты плюс игра Куриленко, и — на выхлопе может получится очень неплохой фильм. Однако… а вот здесь я позволю себе, ну скажем так, небольшое отступление, кажущееся таковым, как будет совершенно ясно чуть позже, лишь на первый взгляд.

Если судить по количеству фильмов, то это уже становится тенденцией. Имею в виду эксплуатацию зарубежными, прежде всего американскими киношниками — особенно в жанре хоррор — детских образов. Ну сколько уже можно насиловать зрительский глаз «цветами жизни», попадающими в такие переплеты и коллизии, в которые и взрослому-то не приведи высшая сила попасть! Кого только на бедных детишек не натравливают: и злобных духов, и алчных до мести призраков, и неугомонных демонов, и много кого еще. Только вот суть от этого вражеского разнообразия не меняется совершенно, ибо в центре внимания всегда будет стоять беззащитное дитя, жертва, которую третирует потусторонняя сущность.

Мара 5

При известной доле мастерства, изощренности и фантазии я бы отнес эту странную направленность к некой психической патологии, которая, впрочем, в искусстве куда более уместна и состоятельна, чем в жизни. Не будем забывать, что само искусство уже является отклонением, чем-то явно ненормальным, ибо у совершенно здорового человека, по меткому замечанию классика современной русской литературы Владимира Сорокина, навряд ли возникнет потребность в творении воображаемых миров — его вполне удовлетворяет и существующий. Но вот при отсутствии вышеназванных качеств — и здесь сомнений быть не может никаких — это чуть ли не маниакальное упорство в демонстрации детских страданий может свидетельствовать только об одном: о полнейшей творческой несостоятельности.

Ребенок априори существо беззащитное, нуждающееся в заботе и опеке. Разумеется, когда достопочтенный зритель видит на экране дитя, над которым сгущаются тучи, — степень сопереживания оному гораздо выше, чем если бы на его месте оказалась миловидная барышня или — уж совсем проигрышный вариант — подготовленная к отражению потусторонней атаки особь мужского пола. В общем, поставить кроху под огонь нечистей иного мира — наиболее простое решение для киношников, дабы создать нерв повествования. Но вот незадача: любое простое решение, подверженное частому использованию, очень быстро теряет свою оригинальность и, если хотите, актуальность, хотя бы по отношению к кинематографу. Говоря другими словами, становится клише со всеми сопутствующими характеристиками, а именно: серийностью, воспроизводимостью, заурядностью и так далее. В общем, всем тем набором свойств, которые, по определению, противоположны художественному произведению, пусть даже исключительно развлекательной направленности, то есть имеющему к художественности лишь косвенное отношение.

Мара 3

И вот на этом моменте стоит объясниться: к чему все это измышление, если я взялся писать о «Маре»? Да к тому, что «Мара» сплошь и состоит из таких клише, начиная с начальной сцены с маленькой девочкой, которой открывается ужас, и заканчивая главной героиней — полицейским психологом с букетом детских психологических травм, которые она так и не смогла ни изжить, ни перебороть. А если к этому прибавить еще и отсутствие интриги, линейность повествования, то данное вступление к теме становится ее раскрытием.

На этом вполне можно было бы и остановиться, но обилие несуразностей разного рода обязывает к продолжению.

Мара 2

Клайв Тонг, видимо, посчитал, что для того, чтобы сделать «качественный» фильм, одних клише недостаточно. Поэтому он буквально заполонил фильм ляпами и казусами. Чего стоит сцена в начале фильма, когда мать с криком «Только не смотри!» прижимает к себе доченьку таким образом, что ее голова и соответственно взгляд направлены строго на тот объект, который видеть по соображениям безопасности как бы и не полагается. Или еще один перл от создателей: психолог приходит на освидетельствование подозреваемой в убийстве своего мужа. И представляете, та находится даже без надзора полицейских: стоит себе в комнате одна-одинешенька! А как ловко, точно агент 007 — не будем забывать, что Куриленко играла его пассию — пробирается в кабинет детектива и собирает всю нужную информацию! Или это выпад в сторону американских полицейских — как фирменных недотеп и остолопов? Уж не знаешь, на что и думать в попытке распутать все хитроумности, которые подсовывает режиссер!

Мара 4

Но что выглядит уж совсем комично, так это сам образ воплощенного зла — Мары. После череды предшественников — от «Звонка» до «Последнего изгнания дьявола» и прочей низкопробщины об одержимости — неестественно изломанные, с нависшими черными прядями образы зла могут напугать разве что деревенскую бабушку, которая о кинематографе знает лишь понаслышке. Вот она, наверное, закроет глаза от страха, а все прочие — от скуки. Мало того, что все это уже было ни раз и ни два, так и воплощено крайне посредственно и топорно — даже скулы сводит от зевоты. Ведь задача клише — не будоражить, но, наоборот, успокаивать, создавать «зону комфорта» посредством в данном случае осваивания «зоны ужаса». Так что, можно сказать, Тонг мастерски пользуется тем художественным средством, которое полагает за главное оружие в своих руках.

Мара 1

И теперь о том, что нам хочет сообщить режиссер своим фильмом. Месседж ленты прост и незатейлив и отсылает к недавнему ремейку «Коматозников»: чтобы избежать агрессивных влияний потусторонних сил, нужно просто простить себя. Вы ни в чем не виноваты, спите спокойно и с чистой совестью, аки младенчики. Вина — это не про вас. Невиновность становится новым постулатом философии жизни, ее основой. А что вы хотите от общества потребления? Вина, как минимум, обязывает к оправданию, а следовательно, вводит категорию долженствования — прежде всего в этическом смысле, которая входит в противоречие с обществом потребления, у которого своя этика, свои ценности.

Нет, я не утверждаю, что вина — это стопроцентно позитивная установка и за нее стоит держаться двумя руками, а еще желательно и ногами обхватить. Но безвинность — это уже из другой парадигмы, в ней мы пока не существуем, мы пока что существуем с виной, и с ней нам следует, по крайней мере, разобраться, а не делать вид, что ее нет, что все это вымысел и сказки. Хоть это не ушло от внимания Тонга: несмотря на то, что героиня себя прощает, она все равно подпадает под санкции Мары, ибо за ней тянется целый шлейф различных проступков, за которые она и ощущает эту вину. Поэтому она изначально обречена. Ее судьба прочитывается уже с тех кадров, когда она только появляется в картине. Над ней точно висит облако проклятия — вины. Тонгу удалось это передать, правда, думается, что, скорее, бессознательно. Но, тем не менее, это единственное, за что можно похвалить режиссера.

Кадры из открытого доступа.