«Пылающий»: невозможность познания, или Новый Адам

Еще одна экранизация Харуки Мураками — «Пылающий» — это, конечно, не может не вызвать всплеск ажиотажа среди поклонников творчества писателя. И даже несмотря на то, что в предыдущей — «Норвежский лес» — дух оригинала сохранился разве что лишь в названии. И вот — пожалуйте! — очередной облом: от новеллы «Сжечь сарай» в фильме не так уж и много чего осталось — основная завязка только лишь, которая, правда, воспроизведена скрупулезно. А в остальном — Ли Чан-дон, режиссер ленты и по совместительству один из авторов сценария, решительно вышел за рамки первоисточника, домыслив и навертев того, чего довольно-таки аполитичному и далекому от социального жанра Мураками и не снилось.

И хорошо, что домыслил, что навертел — так и хочется сказать. Если вспомнить «Норвежский лес» — да, там было, что переводить в визуальный ряд, событий было предостаточно, а если вот брать «Сжечь сарай», то там на короткометражку едва-едва, действий кот наплакал. По сути, это даже не рассказ никакой, а так — зарисовка. И растянуть ее на полнометражную ленту… ну, конечно, можно — с пятиминутными зависаниями камеры на пейзажах с сараями. А учитывая хронометраж ленты — почти два с половиной часа — то становится действительно страшно, что могло выйти, если бы Ли Чан-дон остался верен произведению.

Однако начало, включая диалоги, стопроцентно по Мураками. Начинающий писатель Чжонсу (А Ин Ю) встречает на улице бывшую одноклассницу Хаоми (Чжон Сео Чжун), которую в детстве, с ее слов, правда, обозвал уродиной. Ретроспективы в прошлое не дается, поэтому зритель остается в неведении — действительно ли девочка была страшна, как атомная война, или нет. Сейчас она сделала пластическую операцию и на страхолюдину явно не тянет. Хаэми подрабатывает моделью и занимается в классе пантомимы. И, видимо, хочет получить реванш за «уродину»: уж больно навязчиво-уперто она втирается в жизнь Чжонсу. Он, в свою очередь, большого энтузиазма по этому поводу не проявляет, но, в общем-то, не против.

Пылающий 5

И вот они уже сидят в кафе, беседуют. Хаоми автоматически чистит и ест воображаемые мандарины, тренируясь пантомиме, и рассказывает Чжонсу о том, что собирается поехать в Африку. А его просит посмотреть за котом. Это и служит причиной их перемещения в ее квартиру-клетушку — надо же со зверем познакомиться. Но знакомства не случается — кот и не выходит и более того, он так никогда и не выйдет на встречу Чжонсу. А вот Хаоми доводит свой реванш до логического заключения. Здесь лиризм Мураками Ли Чан-дон переводит в сферу жесткой физиологии. Но вот в чем проблема: главного героя плотская страсть вроде бы не слишком увлекает. Его взгляд блуждает по стенам во время того, как они занимаются сексом.

Но зерно брошено в почву. Я имею в виду — зерно любви. Оно прорастает медленно, но верно. К приезду Хаоми из Африки Чжонсу уже готовенький. Но радостной встречи с объятьями и поцелуями после разлуки не выходит: возвращается она уже не одна, а с Беном (Стивен Ен), единственным корейцем, которого она встретила на далеком континенте. Ее новый друг на несколько лет старше Чжонсу и очень богат, откуда у него состояние — не уточняется, по всей видимости, это старания родителей. Чем и обусловливается его отношение к жизни, по которой он порхает легко и беззаботно, ничему не отдаваясь всерьез и полностью. Хотя нет, есть одно занятие к которому он относится с повышенной долей внимания — сжиганию теплиц. Дело в том, что в сельской местности, где живет Чжонсу, теплиц куда больше, чем сараев — этим, надо думать, и объясняется отступление от канонического источника, в котором Бен сжигал сараи. В свою очередь, сельская местность понадобилась Ли Чан-дону для того, чтобы приблизить историю к границе с Северной Кореей. Этим режиссер решил сразу две задачи. Во-первых, ввел мотив пограничности (герои живут на границе, на грани, за которую не могут выйти), а во-вторых, актуализировал социально-политическую проблематику: соседство Южной и Северной Кореи, их различие, несмотря на декларированное властями сближение.

Пылающий 2

Кажется, что дальше все будет довольно предсказуемо: банальный треугольник. И эта мысль вроде бы как подтверждается, когда Хаоми с Беном приезжают в гости к Чжонсу (тогда-то, кстати, Бен и рассказывает, чем он «балуется» и что в скором времени сожжет еще одну теплицу, очень близко от нашего героя). А когда девушка исполняет под действием марихуаны танец (уточню: топлес), то и вовсе уже начинаешь ждать, что за ним последует психопатичная сентиментика. Но как бы не так! Этот танец становится лебединой песней Хаоми: после этого она испаряется, точно ее никогда и не было, а Чжонсу сходит с ума от любви, точнее, от отсутствия ее, любви, объекта. Его переживаниям и посвящена вторая часть фильма, планомерно накручивающая нервное напряжение, упасть которому не помогает и вполне — уже из логики фильма — закономерная развязка: Чжонсу убивает Бена. Сбрасывает с себя всю одежду в его крутую тачку и поджигает ее вместе с владельцем. Точка.

Несмотря на достаточно незамысловатый сюжет, фильм представляет из себя гораздо большее, чем просто драму или даже психологический триллер. Это — попытка философского осмысления того, что происходит в Южной Корее и в мире в целом, того, что творится с человеком. Так, если уйти от буквализма, то желание жечь теплицы можно интерпретировать как борьбу со всем старым, отжившим. Однако, следуя ленте, выходит, что под теплицами подразумеваются девушки, которых Бен, надо полагать, убивает, хотя прямо об этом не говорится. Если связать это с тем, что в детстве Чжонсу сжег вещи матери после ее ухода (и теперь это снится ему в кошмарах), то убийство с последующей «кремацией» Бена можно трактовать уже в символистском смысле — как убийство себя самого прежнего и обновление: в финальной точке картины Чжонсу наг, как новый Адам. Готов к новой жизни. Отсюда вопрос: а что не так было в его старой, с которой необходимо было разобраться и окончательно расплеваться?

Пылающий 3

Не-подлинность, призрачность, майя — вот что было не так с его прошлой жизнью. Здесь двух мнений быть не может: Ли Чан-дон утверждает это решительно и безапелляционно. Воображаемые мандарины, воображаемый кот, эпизоды из жизни, о которых повествует Хаоми, что Чжонсу назвал ее уродиной и спас из колодца, о которых он сам не помнит, и, наконец, сама Хаоми. Под конец фильма уже возникает ощущение, что ее не было в принципе, что она — плод писательской фантазии: Чжонсу пишет роман, но вот о чем — не о Хаоми ли? И, может, он так увлекся, что она из его представлений переселилась в реальность? И тогда Бен — это не более, чем его персонаж, его второе «я» — продукт детской травмы: одежда матери плавно перетекла в теплицы и, воспроизводя из раза в раз эту процедуру, он пытается изжить эти воспоминания? Может, так? Тогда сжигая своего героя, то есть фиксируя его на бумаге, он освобождается от груза прошлого. Такая интерпретация не лишена смысла и вполне обоснована.

Пылающий 4

Но сила ленты в том, что эта трактовка не единственная. Ленту можно интерпретировать и буквально: и как триллер с героем, который сходит с ума, и как детектив, в котором герой наказывает маньяка. И как социальную драму, показывающую расслоение — тогда убийство Бена можно можно вообще трактовать как классовую борьбу, эдакую индивидуальную революцию. А можно акцентировать внимание на потерянности южнокорейской молодежи — одна часть которой дублирует западный образец, другую обстоятельства заставляют вернуться к корням — как Чжонсу в деревню. Или вообще перейти в сферу гносеологии (не зря же Хаоми дважды рассказывает историю об африканских бушменах, которые различают два типа голода — маленький, физиологический, и большой, голод познания) и признать, что познание в принципе невозможно, что ты всегда будешь на границе, не имея ни малейшего понятия, что там творится за ней. Да, тебе слышны звуки (северокорейские громкоговорители бесперебойно транслируют пропагандистские речи партийной власти), но это единственное, что тебе доступно. Ты не можешь доподлинно узнать, что там — за границей. Ты упакован в себя — плотно и непреодолимо. А внутри — полыхает огонь, жажда познания, которую невозможно удовлетворить. И этот огонь сжигает изнутри, испепеляет, как Бен — теплицы. И шанса преодолеть собственные пределы нет. Отсюда — огонь все же должен как-то выплеснуться — безумие и патология этого мира. Вот еще одна интерпретация, такая же истинная, как все предыдущие. И ни одна из них не претендует на одну истину. Но все они дополняют друг друга, создавая эффект полифонии, многогранности, необычайной смысловой насыщенности. И это — при поразительной бедности сюжета! Вот вам — пример азиатского искусства, когда смыслы растут практически из пустоты.

Пылающий 6

«Пылающий» напоминает хокку или японскую графику, когда по одной линии определяется погруженность художника в медитацию. И в последнем, создается такое ощущение, Ли Чан-дон преуспел: лента затягивает в себя и не отпускает, точно ты прикоснулся к чему-то действительному, реальному, всамделишнему, несмотря на то, что она прежде всего о не-подлинности, призрачности, майе. И сама картина как факт искусства есть торжество вымысла, но поразительнейшим образом она оказывается куда реальнее всякой реальности. Оказывается самой жизнью — слегка муторной, затянутой и серой. Но с надеждой, что все может быть по-другому, если ты вернешься к истокам, вернешься к первозданному состоянию и начнешь все сначала. Если сможешь. Потому что вернуться к себе самому — значит убить себя прежнего. А кто не побоится ответственности, кто захочет стать новым Адамом, кто, кроме Чжонсу?

Кадры из открытых источников.