Сергей Кара-Мурза:

Советский учёный и социолог Сергей Кара-Мурза написал статью о Дзержинском и советском сознании. Специально для "Ваших новостей", публикуем текст полностью:

"Смерть Сталина переживалась тяжело. Всем было ясно, что начинается какая-то новая жизнь и неизвестно, чем это кончится…

И вдруг в начале лета 1953 г. Москву заполнили уголовники всех возрастов. Это была амнистия, о которой потом много писали. Видно, что кроме амнистии был какой-то знак, потому что поведение этих людей резко изменилось. Они дали бой обществу – осторожный, но открытый. Слухи, конечно, все преувеличивали, но ужасных случаев рассказывали много. Я и сам столкнулся с новым явлением – меня ограбили (пока что это был единственный случай в моей жизни).

Мы с приятелем сдали экзамен в школе, настроение было хорошее, погода прекрасная, и мы поехали покататься на речном трамвае. От центра до Ленинских гор. Я уговорил приятеля истратить все наши деньги в буфете парохода – купили мороженого, оставили только на обратную дорогу – рубль с мелочью (копеек 18). Сошли и видим – склоны Ленинских гор заполнены странными людьми. Они сидели кучками вокруг костров, что-то варили, играли в карты, при них была малолетняя шпана. Это были освобожденные по амнистии, нахлынувшие в Москву.

Мы шли по берегу, и от одного костра отделились трое мальчишек и нагнали нас. Потребовали деньги. Мой приятель говорит: «Нет денег. Вот, смотри, одни ключи в кармане». Парень ловко выхватил у него ключи и говорит: «Давайте деньги, а то брошу ключи в реку». Я вынул деньги и отдал ему. Величиной суммы ребята были разочарованы, вернули ключи и побрели к своим покровителям, которые внимательно смотрели за нашими переговорами. Пошли мы пешком домой, путь неблизкий.

Многие люди в амнистии увидели угрозу. Но скоро главы Советского правительства, Председатель Президиума Верховного Совета СССР и глава МВД сказали людям: катастрофы не будет. А если бы власть промолчала?

Осенью по Москве стали ходить военные патрули – по паре солдат со штыками на поясе. Осматривали закоулки тщательно, были настороже. Сразу обстановка пришла в норму, хотя раньше таких сбоев в нашей государственной машине не было.

Потом заговорили о стилягах... Странно, но мне не попалось ни одного исследования этого явления. А оно было, думаю, исключительно важным. Если бы в нем вовремя разобрались! Ведь это был крик важной части молодежи о том, что ей плохо, что-то не так в нашем советском обществе. Они не знали нужды – и им стало плохо. Но ведь следующие поколения уже в массе своей подрастали, не зная нужды. Стиляги нам показывали что-то, к чему должно было готовиться все общество. Этого не поняли, и их затюкали. Хотя какое-то время они стойко держались, но постепенно превращались в секту и «вырождались». Трудно долго быть изгоями. Родители у многих из них были самоотверженными советскими тружениками. Они страдали и не понимали, что происходит с их сыновьями. Тогда на этой почве бывали инфаркты и даже самоубийства.

Я думаю, что те стиляги, которых я знал, сошли со сцены непонятые, но не сделав большого вреда стране. Те, кто начали вынашивать идеи «перестройки» пять лет спустя, были другого поля ягоды. В них не было ни тоски, ни надлома, они рвались наверх и были очень энергичны и ловки.

В отличие от школы, в университете было уже довольно много ребят, которые думали иначе и ощущали себя не хозяевами, а жертвами и противниками советского строя. Важно, что уже тогда, в 1956 г., изрыгать хулу на советский строй было не только безопасно, но у части студентов считалось чуть ли не признаком хорошего тона. Они называли КГБ – «гестапо». Таких радикалов, впрочем, было очень мало, но у них был какой-то непонятный ореол.

Посмотрите, как студенты объявили бойкот столовой – им не понравились сардельки. Приехал секретарь парткома и начал говорить: ваш метод негоден, есть другие методы и т. п. Студенты выставили у столовой пикеты и никого не пустили в помещение. Их уговаривали, обещали, пугали… Их идея – «Раскачать Ленинские горы». Их увещевал ректор ‒ академик И. Г. Петровский, и старые преподаватели, и даже поварихи – все напрасно. В их семье взбунтовались избалованные дети!

Тогда Хрущев затеял какие-то реформы в сельском хозяйстве, критиковали колхозы. У нас на двух-трех курсах возникло целое движение, какая-то «инициатива». Что-то изучали, собирались, спорили, – недостатки искать. Наши активисты устроили вроде инспекции, вроде мандата раздобыли. Вернулись гордые – целый ворох недостатков нашли. Там председатель колхоза пьет, надо его снять, а в другой деревне они к председателю пришли, а он с перепугу почему-то в окно вылез и ушел – его немедленно снять! Я говорю им: вы что, спятили? Что вы воду мутите да еще у людей выспрашиваете разные порочащие сведения? Прошли на лыжах, всех взбаламутили – и обратно в мраморный химфак МГУ скрылись. Снять председателя предлагаешь? Поезжай в колхоз и работай там, брось свой МГУ. Разозлились, глаза выпучили. Ты, говорят, комсомолу враг, надо ставить вопрос о твоем исключении. На это можно было только расхохотаться – дети, хотя уже кое-кто с усами.

Я и мои друзья стали вечером в лаборатории говорить – куда мы идем? Этого нам дали много, но трудного. Так я попросил, чтоб меня послали на Кубу, и там говорил и слушал – от европейцев, из Запада, кубинцы и наши. Там было что вроде непрерывных форумов, главные темы – Куба и СССР. Я так набрал столько проблем и систем, что в Москве ушел из химии (с горечью) в другой Институт.

И мы постепенно увидели и услышали угрозы. «Перестройка» раскрыла ворота для людей со «сверхценными идеями мистического, иррационального содержания». Они прошли через трагедии, они глотнули «перестройки» (как и в Европе, и на Западе). Историк психиатрии Л. Сесс писал: «Шизофренические заболевания вообще не существовали, по крайней мере в значительном количестве, до конца XVIII – начала XIX века. Таким образом, их возникновение надо связывать с чрезвычайно интенсивным периодом перемен в направлении индустриализации в Европе, временем глубокой перестройки традиционного общинного образа жизни».

Авторитетные деятели культуры России стали убеждать общество, что «человек человеку волк», а элита гуманитарной интеллигенции – прямо проповедовать социальный расизм.

Внедрение в массовое сознание модели социал-дарвинизма велось как специальная программа. Целью её и было вытеснение из мировоззренческой матрицы народа прежнего, идущего от Православия и стихийного общинного коммунизма представления о человеке. Очень популярен среди интеллигенции был Н. М. Амосов (он шел третьим после Сахарова и Солженицына). Он писал в своем кредо: «Человек есть стадное животное с развитым разумом, способным к творчеству... За коллектив и равенство стоит слабое большинство людской популяции. За личность и свободу – ее сильное меньшинство. Но прогресс общества определяют сильные, эксплуатирующие слабых» [Амосов Н.М. Мое мировоззрение // Вопр. философии, 1992, № 6.]

Интеллигенты Д. В. Драгунский и В. Л. Цымбурский (философы и политологи) представили государственную идею: «Демократия требует наличия демоса – просвещенного, зажиточного, достаточно широкого “среднего слоя”, способного при волеизъявлении руководствоваться не инстинктами, а взвешенными интересами. Если же такого слоя нет, а есть масса, … одурманенная смесью советских идеологем с инстинктивными страхами и вспышками агрессивности, – говорить надо не о демосе, а о толпе, охлосе... Надо сдерживать охлос, не позволять ему раздавить тонкий слой демоса, и вместе с тем из охлоса посредством разумной экономической и культурной политики воспитывать демос» (1991).

Дикторы телевидения заговорили с ёрничеством и улыбочками, программы наполнились невежеством и дешевой мистикой. Наше телевидение стало говорить на том же языке, с теми же ужимками, что на Западе (хотя там в личных разговорах их интеллектуалы сами признали, что с падением СССР Запад «оскотинился»). На телевидении возникла особая мировоззренческая и культурная система, работающая «на понижение». Экран испускал поток пошлости, в которой тонет проблема добра и зла. Невежество стало действенным!

А. С. Панарин говорил о катастрофических изменениях в жизни: «Сказанного слишком мало для того, чтобы передать реальную атмосферу нашей общественной жизни. Она характеризуется чудовищной инверсией: все то, что должно было бы существовать нелегально, скрывать свои постыдные и преступные практики, все чаще демонстративно занимает сцену, обретает форму “господствующего дискурса” и господствующей моды» [Панарин А. С. Народ без элиты. М.: Алгоритм-ЭКСМО. 2006, с. 297].

В глубинных слоях элиты рванули ТВ, – как легендаpный Голем, вышел из-под контpоля. Оpужие, котоpое дается с Запада и котоpым pазpушается наше мировоззренчество, – pазpушает и «хозяина». Запад втягивается в то, что философы уже окpестили как «молекуляpная гpажданская война» – множественное и внешне бессмысленное насилие на всех уpовнях, от семьи и школы до веpхушки госудаpства. Но эти слоя уже они готовы.

И. Г. Яковенко (профессор Российского государственного гуманитарного университета) заявлял: «Катастрофа не является чисто негативным явлением. Она оказывается фактором мобилизующим, она мобилизует общество и на какие-то мутации, и на какие-то осмысленные изменения, и кроме того, катастрофа позволяет поднять энергетический порог и перейти потенциальный барьер, который закрывает системообразующие структуры общества от случайных изменений. Чем мощнее катастрофа, тем больше шансов на изменение глубинных, традиционных оснований культуры и общества».

Так и получилось.

Но разве не это же мы видели в среде наших нигилистов, бескорыстных антисоветчиков-шестидесятников? Но и те, которые подняли на пьедестал вора и убийцу. Преступник стал положительным лирическим героем в поэзии! Высоцкий, конечно, не знал, какой удар он наносил по обществу, он не резал людей, он «только дал язык, нашел слова» – таков был социальный заказ элиты культурного слоя.

А ведь эта элита оказалась не только в «духовном родстве» с грабителями. Порой инженеры человеческих душ выпивали и закусывали на ворованные, а то и окровавленные деньги. Они говорили об этого не только без угрызений совести, но с удовлетворением.

Вот писатель Артур Макаров вспоминает в книге о Высоцком: «К нам, на Каретный, приходили разные люди. Бывали и из “отсидки”... Они тоже почитали за честь сидеть с нами за одним столом. Ну, например, Яша Ястреб! Никогда не забуду... Я иду в институт (я тогда учился в Литературном), иду со своей женой. Встречаем Яшу. Он говорит: “Пойдем в шашлычную, посидим”. Я замялся, а он понял, что у меня нет денег... “А-а, ерунда!” – и вот так задирает рукав пиджака. А у него от запястья до локтей на обеих руках часы!.. Так что не просто “блатные веянья”, а мы жили в этом времени. Практически все владели жаргоном – “ботали по фене”, многие тогда даже одевались под блатных».

Тут же гордится Артур Сергеевич: «Меня исключали с первого курса Литературного за “антисоветскую деятельность” вместе с Бэлой Ахмадулиной».

Вот так! В юности шли с грабителем в шашлычную, продав чьи-то снятые под ножом часы. Потом «давали слова» своим дружкам-поджигателям в перестройке, разводили огонь в Карабахе. Это уже далеко не те «чистые, бескорыстные и самоотверженные служители социальной веры».

Социолог культуры Л. Г. Ионин написал (1995): «Гибель советской культуры привела к распаду формировавшегося десятилетиями образа мира, что не могло не повлечь за собой массовую дезориентацию, утрату идентификаций на индивидуальном и групповом уровне, а также на уровне общества в целом… Авантюрист как социальный тип – фигура, характерная и для России настоящего времени».

Предложенная А. Д. Сахаровым «Конституция Союза Советских Республик Европы и Азии» (1989) означала расчленение СССР на полторы сотни независимых государств. Было выдвинуто такое требование: «Республика может иметь республиканские Вооруженные силы или отдельные рода войск, которые формируются из населения республики и дислоцируются на ее территории» (ст. 20). И ст. 23: «Республика имеет собственную, независимую от Центрального Правительства систему правоохранительных органов (милиция, министерство внутренних дел, пенитенциарная система, прокуратура, судебная система)».

Общности разрушались разными средствами, например, в ходе кампании СМИ, которую вполне можно назвать информационно-психологической войной.

Социолог О. А. Кармадонов с большой работой (2010 г.): «Как следует из представленного анализа, в тот период развенчивались не только партия и идеология. В ходе “реформирования” отечественного социума советского человека убедили в том, что он живет в обществе тотальной лжи.

Родная армия “на самом деле” – сборище пьяниц, садистов и ворья; наши врачи по меньшей мере непрофессионалы, а по большей – просто вредители и убийцы, учителя – ретрограды и садисты, рабочие – пьяницы и лентяи, крестьяне – лентяи и пьяницы. Советское общество и советские люди описывались в терминах социальной тератологии – парадигмы социального уродства, которая якобы адекватно отображает реалии. Это, разумеется, не могло не пройти бесследно для самоощущения представителей этих общностей и для их социального настроения, избираемых ими адаптационных стратегий – от эскапизма до группового пафоса.

Происходила массированная дискредитация профессиональных сообществ, обессмысливание деятельности профессионалов».

Рассмотрите подробнее, как происходил процесс демонтажа общности промышленных рабочих. Утрата профессиональной общности промышленных рабочих как угроза деиндустриализации России с ее выпадением из числа индустриально развитых стран – особая проблема. Выведение в тень промышленных рабочих произошло не только в СМИ и массовом сознании, но и в общественной науке. Рабочий класс России был практически исключен из числа изучаемых объектов. Между тем, в этой самой большой общности экономически активного населения России происходили драматические изменения – деклассирование. Второй удар нанесла приватизация промышленных предприятий. В короткий срок контингент промышленных рабочих России лишился статуса и сократился вдвое.

«Происходит индивидуализация массовых установок, в условиях которой говорить о какой бы то ни было солидарности, совместных действиях, осознании общности групповых интересов не приходится. Это, безусловно, находит свое отражение и в политической жизни страны, в идеологическом и политическом структурировании современного российского общества» (курсив автора) [Петухов В.В. Новые поля социальной напряженности // СОЦИС, 2004, № 3].Интеллигенция. Дезинтеграция интеллигенции – для России большая общность.

Она замещается «средним классом», новым социокультурным типом с «полугуманитарным» образованием, приспособленным к функциям офисного работника без жестких профессиональных рамок. «Ситуация сложилась таким образом, что мы “потеряли” средний класс интеллектуалов и интеллигенции (так называемый новый средний класс) и получили средний класс предпринимателей (старый средний класс)» (З. Т. Голенкова). Такая неожиданная «несправедливость» нанесла интеллигенции тяжелую травму и сразу деморализовала ее.Удар реформы разрушил систему общности. Интеллигенция нуждается в интенсивном обмене информацией, эта общность – главный узел каналов социодинамики культуры. Интеллигенции не могли быть эффективны – они погрузились в вязкую междоусобицу, а затем утратили и связывающую их информационную систему.Военные. В 1990 году позитивная оценка военных уменьшалась до 50% (88% в 1989 году). Доминирующая триада 1991 г. – «развал», «ненужные», «уходят». В 1992 г. дополняется символами «жадные» и «воруют».

Общая негативная тональность символических рядов сохраняется до 1999 г. – второй чеченской кампании. Во время перестройки серию тяжелых ударов нанесли по армии, обвинив «советскую военщину» в «преступном» подавлении массовых беспорядков и вспышек насилия на периферии СССР. Как сказано в одном обзоре, «военнослужащие объявлялись чуть ли не главными виновниками негативных событий, их социальных последствий. Так было в Нагорном Карабахе, Прибалтике, Тбилиси, Баку, Приднестровье, в Москве в августе 91-го в октябре 93-го» [Янин С.В. Факторы социальной напряженности в армейской среде // СОЦИС, 1993, № 12.].

Так «перестройка» стала спецоперацией холодной войны с целью демонтажа народа. Это было проведено на глубину, достаточную для ликвидации СССР, – оставив страну без всех защитных систем народа.«Мы занимались не сбором денег, а уничтожением коммунизма. Это разные задачи, с разной ценой… Мы знали, что каждый проданный завод – это гвоздь в крышку гроба коммунизма. Дорого ли, дёшево, бесплатно, с приплатой – двадцатый вопрос, двадцатый. А первый вопрос один: каждый появившийся частный собственник в России – это необратимость. … Приватизация в России до 97 года вообще не была экономическим процессом… Она решала главную задачу – остановить коммунизм» (А. Чубайс).

«Ельцин нарушил тогдашнюю конституцию, то есть прибег к государственному перевороту. Это позволило удержать курс на реформы… Единственным социальным слоем, готовым тогда поддержать Ельцина, был крупный бизнес. За свои услуги он хотел получить лакомые куски государственной собственности. Кроме того, они хотели прямо влиять на политику. Так появились олигархи» (Е. Ясин).

[Ясин Е. Демократы, на выход! // «Московские новости», 2003. № 44, 18 ноября].«Когда в феврале 1992 г. Гайдару доложили, что в Зеленограде зафиксировано 36 голодных смертей, он спокойно ответил: “Идут радикальные преобразования, уход из жизни людей, не способных им противостоять, дело естественное”» (Ж. Т. Тощенко). [Тощенко Ж. Т. Кентавр-идеи как деформация общественного сознания // СОЦИС. 2011, № 12].«По состоянию на 1994 год было показано, что по структуре ценностных ориентаций население России наиболее точно соответствовало социальной группе рабочих, униженных и оскорбленных проведенной в стране грабительской приватизацией» (В. П. Горяинов) [Горяинов В. П. Социальное молчание как концепция особого вида поведения // СОЦИС, 2007, № 10]Так мы пришли к новому истоку и должны идти вперед.

Мы видели перестройку, которая собрала философов, артистов, гениев с «сверхценными идеями мистического, иррационального содержания» и т. д. До 1990 г. она успела сделать все разломы, распады, катастрофы и соединила это в огромный синтез.

И в том синтезе небольшая, но важная система и новый исток революции. Известно, что большевики и меньшевики разошлись: в науке стали различать два взгляда на природу: науку бытия – видение мира как стабильных процессов, и науку становления, когда преобладают нестабильность, переходы порядок – хаос, кризис старого и зарождение нового. Парадигму науки становления часто называют нелинейной («постклассическая» наука).Дзержинский быстро понял картину мира и смог создать эффективные системы: ВЧК, он был Наркомом внутренних дел; Народным комиссаром путей сообщения СССР, была создана Вооружённая Охрана Путей Сообщения; он был председателем ВСНХ СССР – он видел инновации. И огромный труд – был председателем комиссии по борьбе с детской беспризорностью (было 7 000 000 беспризорных детей).

Но сейчас многие интеллигенты на это не смотрят.Мы знали акцию «ликвидировать памятник Дзержинскому на Лубянке». Что это за акция? Кому она послала сигналы? Самые простые сигналы поняли: населению – молчать и не смотреть; чекистам – тихо сидеть в штаб-квартире на Лубянке. А главное то, что не было государственной власти. Как писали: «Борис Николаевич позвонил мэру Москвы Г. Х. Попову: “Прими меры, чтобы там не бесчинствовали”». Так, власть промолчала! Работал криминалитет, и его руководителей мы не знаем.Посмотрите, освобождено 1 349 263 человека (после уголовных преступлений), но некоторые вернулись, но на производства и хозяйства не рвались. А после 1990 г. «неявный» криминалитет разгромил производство, – и России, и всю Евразию. Уже более 20 лет мы с трудом вырвались из рук олигархии.

И надо помнить, что глубокие слои глобализация уже покрыли землю.

А призрака Дзержинского мы уже не знаем.

Это горько!"