Бунт чебурашек. Андрей Рудалёв о штампах восприятия советского человека

Одной из задач горбачевской перестройки было – создание нового человека.Перестройка – революция, как говорил Михаил Сергеевич. Поэтому последний советский генсек и заявлял о переплавке человека в «котле» перестройки, ведь она «задевает каждого, выводит из привычного для многих состояния покоя, удовлетворенности сложившимся образом жизни». Должен был появиться новый тип человека – перестроечный: обладающий новым мышлением, действующим по принципу ускорения и гласности…

Много говорилось о повышении планки социальной ответственности, о том, что следует «подымать человека духовно». Разговоров о духовности вообще было крайне много, мол, раньше был ее дефицит, духовность пребывала в загоне, отсюда и все проблемы.

Все дело в том, что, как утверждалось, политика большевиков привела к люмпенизации населения страны. Расхожей стала точка зрения об отрицательном отборе, о катастрофическом убывании генофонда нации.

Так главный перестроечный идеолог Александр Яковлев писал, что люмпен-большевик производит «ужас и ложь, террор и лихоимство, беспредельность извращения человечности». По его словам, «люмпенизированная идеология» привела к повсеместному кризису. Тот же ленивый люмпен-босяк довел до Чернобыля, который показал «разрушительную сущность системы». Та авария и произошла из-за «люмпенизированных инженеров и люмпенизированного руководства», которые, дескать, были отучены от самостоятельности и чувства ответственности.

В полемическом угаре утверждалось, что люмпенизация повсеместна: в науке, в общественной мысли, руководстве – те самые многочисленные чернобыли. Это рак, расползающийся по общественному организму, и с этим «монстром» необходимо вести смертельный бой, пока он не изничтожил страну. Также, к примеру, Окуджава говорил об обывателе, набравшим силу и дорвавшемся до власти.

Тема люмпенизации была чрезвычайно популярной в СМИ. Проводилась общая линия, что в советском обществе степень люмпенизации «достигла невероятной величины» и уже «входит в нашу генную  природу». Сам люмпен пребывает на грани бешенства и находится в страхе, от проводимых реформ.

Показательно, что понятия гегемон и люмпен стали употребляться в синонимическом контексте. Постепенно подводили к знаку равенства между советским человеком и люмпеном, представляли его в качестве агрессивной посредственности.

Люмпенизированная часть общества, вокруг которой «консолидируются иждивенцы, неумехи, махинаторы», - озлобленная, тяготеющая к насилию. Это главное препятствие на пути победного шествия новых реалий. Так изображали пресловутого «совка», с которым нужно было во чтобы то ни стало разделаться и оставить его в прошлом. Затем он стал красно-коричневым. Этим человеческим типажом, сконструированным в ситуации того радикализма пугают до сих пор. Очень старается, к примеру, нобелевский лауреат Светлана Алексиевич

Тогда все это легко на подготовленную почву. Кинематограф, будто уставший от героической патетики, все больше концентрировался на образах – приметах упадка человеческого материала.

Лукашин, Карандышев, Новосельцев… Или Шурик… что с него взять, одним словом «Шурик». Придурковатый инфантил, которым играет судьба, выстраивая линию его приключений. Хотели Иванушку-дурачка, вот получите в избытке.

Даже в фильме «Москва слезам не верит» персонажа Баталова едва ли можно назвать героическим.  Бобыль без амбиций, живущий в коммуналке, довольствующийся халтурой и пребывающий в плену многочисленных догм. Первая серьезная проблема – бегство в запой.

Или невнятный и не от мира сего Деточкин с его именно детским восприятием того, что хорошо, а что – плохо.

Возможно ли было подражать такой галерее «хороших» персонажей, которых представлял кинематограф, брать их за ориентир?.. Только посмеяться и сделать вывод: что-то не так в этой ценностной иерархии.

Большие симпатии вызывал витальный проводник в исполнении Никиты Михалкова, нежели пианист, которого играл Олег Басилашвили в «Вокзале для двоих». Последнего разве что пожалеть. Вот и жалели, но не бесконечно же, сядет на шею иждивенцем, запьет горькую, печалясь о  своей тяжкой доле…

Героика была практически полностью монополизирована военной тематикой, саблей Гражданской, да подвигами первых пятилеток. Настоящее, вроде как и не для подвига, не для героизма, а как раз для жалости – спальный район. Этакий не требовательный и все прощающий взгляд пенсионеров на своих внуков, которых следует баловать.

Все это объяснялось тем, что «человек устал», потому как 20 век его ввел в «страшную утомительную круговерть». Именно так, к примеру, рассуждал тот же перестроечный архитектор Александр Яковлев. Собственно, с этим сложно поспорить: 20 век был необычайно экстремальным даже для русской истории. Но как выйти из этой усталости? Обозначив новую утопию, в которой от человека уже не потребуется сверхусилий для государственной сверхмашины, а будет он освобожденным - только сам по себе и по собственному хотению на личной печи?..

Эта «усталость» формировала образ Чебурашки – смеси Микки Мауса с будущим сентиментальным образом олимпийского Мишки. Правда, от первого только внешнее улавливаемое сходство, но нет его задора, деятельности, только перманентная пришибленность…

Получился малохольный аутсайдер, мучимый вопросами самоидентификации, будто проклятые большевики извратили его до неузнаваемости, произвели какой-то гибрид, заперли в телефонной будке. Навязали партию в виде зубастого и зеленого, который в новых реалиях быстро переобулся и пошел в бизнес. Обложили карательными органами в лице старухи и ее юркой сподручной.

После этого Чебурашку назвали «совком» – наивным, не приспособленным к жизни с теплично-романтическими воззрениями. До поры его жалели, поэтому и не говорили всей правды о нем, а между тем наигранная святая простота – источник многих проблем и бед. Собственно, вот он – тот самый люмпен из коробки пломбированного вагона.

Если не трогать, не выводить этого «пушистика» из привычной среды, то так и будет пребывать в полуанабиозе то ли похмельном, то ли умственном. Если попытаться нарушить привычное, то проявит свою агрессию в полной мере. Едва ли можно говорить о какой-то духовности, ведь перед нами робот, готовый безропотно трудиться от звонка до звонка.

«Видите, до чего они вашего ребёнка довели! Их надо немедленно в поликлинику сдать для опытов», – эту фразу почтальона Печкина из «Простоквашино» стали в перестройку повторять на все лады, убеждая, что страна – ни то, ни сё, квашня, масса той самой простокваши.

Вот и люди больше не хотели пребывать в стандартах плюшевой малохольности, предаваться в руки затейливому фатуму и плыть по его течению. Именно это и воспринималось за застой. Хотелось деятельного, энергичного. Пусть и не дистиллированного положительного. Да, хоть даже в формате «энергичных людей» Шукшина. Если и нарушать закон, то уже не, как Деточкин, а прагматично и цинично.

И, конечно же, все побежали за Рэмбо и Рокки, решив, что сверхчеловеческое там, а у нас – колоссальная убыль и деградация человеческого материала. Чебурашка никогда не сможет стать супергероем и спасти цивилизацию, он скорее будет причиной Чернобыля и из него можно сделать персонажа хоррора.

Человеческая сталь превратилась в мягкий свинец – Плюмбум, который ведет свою опасную игру, доводящий до гибели…

Вот и стала страна напевать вместе с группой «Мираж»: «Оставить стоит старый дом», «Люди проснутся завтра, а нас уже нет». Да, и какие люди – люмпены и быдло… Все по заветам Михаила Горбачев, призывавшего вывести человека из «состояния покоя, удовлетворенности сложившимся образом жизни».

Изображение: jiyuu.su