Праздник существования. К Дню российской печати

Сегодня - День российской печати. Поздравляем с профессиональным праздником всех наших коллег и публикуем воспоминания постоянного автора «Ваших новостей» Владимира Павловича Краснова о начале его журналистского пути.

«Берясь за труд, превышающий мои силы, я хочу, чтобы в усердии моём меня не постигла неудача, хочу приблизиться к величию происходящего и подобающим образом рассказать о нем».

Так писал в девятом веке древний византийский историк Лев Диакон. Под этими словами наверняка подпишется любой, уважающий себя и своих читателей журналист. Ведь это воистину тяжкий крест – «труждаясь в делах летописания», всякий раз выходить на публику со своими статьями, заметками, очерками, вымученными долгими часами ночных бдений.

Глухой беспросветной порой, когда по улицам неслышно крадется сонная тишина, ты ставишь точку, еще раз пробегаешь глазами написанное и ложишься спать, заранее зная, что утром проснёшься с мыслью, что всё, над чем ты так долго бился, терзая измученную память поисками нужного слова, не стоит ломаного гроша и надо начинать все сызнова…

Я говорю об этих знакомых каждому пишущему муках не для того, чтобы разжалобить читателей, а для того, чтобы лишний раз напомнить о том, какой груз ответственности лежит на людях, взявших на себя обязанность оповещать других обо всем, что происходит в мире.

Но некогда, некогда размышлять об этом, когда «историю мира за одни сутки» (так иногда называют газеты) каждый день приходится писать с красной строки… Задуматься об этом заставляет лишь нечаянная встреча с коллегами из газеты, где прошла твоя репортерская юность. И невольно вспомнишь, что титульную часть районки еще недавно украшало не поэтическое имя «Уверские зори», а строгое, как лозунг, название: «Знамя Октября», которое, в свою очередь, сменило первоначальное наименование – «Мошенской колхозник».

И ясно представишь вдруг один канувший в вечность газетный день…

…Вот я взбегаю на скрипучее редакционное крыльцо, вот толкаю тяжелую, обитую дерматином дверь, успев ощутить в коридоре прохладный запах тишины, которая сменяется пулеметным треском пишущей машинки и мягким перестуком канцелярских счет. Это означает, что машинистка Валентина с утра пораньше печатает очередной газетный опус, а Дарья Васильевна, как предписано бухгалтеру, сводит дебет с кредитом, между делом умудряясь переговариваться с сидящей за перегородкой литсотрудницей ЛюбойВодолазовой. Люба в чем-то громко и горячо убеждает Дарью Васильевну Спиридонову, а та ей терпеливо и обстоятельно возражает. Не сходятся они в таком деликатном вопросе, как роль женщины в семье…

Я здороваюсь со всеми, на секунду прервав мирное течение утренней беседы, сажусь за свой стол у окна и начинаю накручивать телефонный диск: на первую полосу срочно нужна информация в тридцать строчек. Телефон, как назло, безмолвствует. Время идет. Информации как не было, так и нет. За дощатой перегородкой слышится выразительное покашливание Константина Никаноровича Смирнова. Редактор недоволен. Разговоры в кабинете стихают. Неутомимая модница Таня Кузнецова от греха подальше убирает в стол очередную обновку, которую собиралась продемонстрировать равнодушной к нарядам Любе Водолазовой. Ничего им из-за меня не видно и переговариваются они меж собой, то и дело адресуя томные девические взоры угрюмо застывшему у стены книжному шкафу, в стеклянных створках коего, как в зеркале, наблюдают друг друга.

И Люба, и Таня все, что надо, давно сдали на строгий редакторский суд. Сдала зарисовку о пастухе заместитель редактора Людмила Михайловна Колосова. Называется она «Пастух Рудень». Чем-то гоголевским веет от этого рядового газетного заголовка. Мне кажется, что он подошел бы к рассказу, в котором мудрый, немногословный пастух рассуждал бы не о привесах и надоях, а о чем-то более глубоком и значительном, о жизни и смерти, например, по-крестьянски просто излагая философию бытия… Я только что до одури начитался философских трудов француза Сартра, выписав оттуда утешительную для себя строчку: «Безрассудство - это праздник существования». Мне нравятся эти слова, и я, безрассудно оставивший одну профессию ради другой, совершенно незнакомой, льщу себя слабой надеждой, что сделал это не зря…

Размышления мои прерывает голос Нины Григорьевны Бенак: «Люди, я написала двести строк на первую…» Выход газеты своей нерасторопностью сдерживаю я. Сжалившись надо мной, все на свете знающая Валентина Дмитриевна Малышева подсказывает к кому обратиться, что спросить, и вскоре, справившись со своей задачей, я торжественно вручаю машинистке Валентине Лорской невнятно исписанный лист. В редакции я без году неделя, но уже знаю, что Валя разберет любой почерк, а если чего не поймет, не моргнув глазом, вставит слово, а то и целую фразу, от себя. У меня уже был случай, когда крохотная заметка о трудовых свершениях механизатора Ивана Ивановича заканчивалась фразой, что «он, Николай Иванович, плохо работать просто не может…» Какой Николай Иванович? Откуда он взялся? - ломал я потом голову, переживая первое в своей короткой газетной практике порицание, справедливо высказанное редактором на планерке.

На планерках (а проходили они у нас, как правило, по четвергам) подводились итоги недели и определялись маршруты командировок. С таким расчетом, чтобы в пятницу в наш видавший виды «уазик» втиснулся, по возможности, весь наличный редакционный состав, за исключением бухгалтера, корректора и ответственного секретаря, обязанности которого обычно брал на себя редактор. По пути всех сгрузят, кого в Меглецах, кого - в Барышове, а кого - и в Ореховне, на берегу шелестящего тростником озера…

Как хорошо погожим летним днем оказаться у озера! Вода чешуйчато блестит на солнце. Пахнет рыбой, смоляными боками челнов, водорослями… Распухший от торопливых записей блокнот приятно тяготит карман. Командировка удалась. Можно спокойно посидеть на камушке, поджидая машину и думая о том, как передать словами голоса и звуки этого обычного, ничем не примечательного дня, который уже никогда не повторится, как и ничто не повторится никогда…

Шелестит, покачиваясь на ветру, озерный тростник. В прибрежной траве точат крохотные серебряные косы трудяги-кузнечики. Льет золото с небес полуденное солнце. Еще есть время сделать зарубки для памяти, записав обрывки разговоров и беглых наблюдений, которые не войдут ни в одну газетную статью, останутся в блокнотах и дневниках, как щепки вокруг строящегося дома.

Фото из архива автора