Могучий бессильный: печальные заметки ремесленника о колуне и шпицштихеле

Как ни странно (и как ни противно), а начинать и здесь придётся с декабрьских выборов, которые, казалось бы, к языку имеют такое же отношение, как бузина к киевскому дядьке.

Задуматься на долю секунды

«ЕдРу» было явно нечем заполнять свои печатные агитки (хвастаться-то чем?). И в газете «Наш город», выпущенной «партией власти», было опубликовано интервью с профессором НовГУ Татьяной Шмелёвой «Стихия речи в призме метафор». Это оказался единственно достойный и пригодный для чтения материал в издании, почему и был мною проштудирован. И заинтересовал там такой пассаж несказанно мною уважаемой Татьяны Викторовны: «...язык похож на морскую стихию. Он всё время меняется, высматривает берег, отглаживает камни, что-то выбрасывает... В некоторыхть случаях словарная норма расходится с тем, что реально устанавливается в языке. Так произошло со словами «надеть» и «одеть». Это повсеместно распространённая ошибка, с которой Я ПЕРЕСТАЮ БОРОТЬСЯ. Даже в телевизионных программах, по-свящённых одежде и моде, ведущие говорят «одеть пальто». Правильную фразу встретишь разве что в классической литературе» «Я на правую руку надела / Перчатку с левой руки». Это Анна Ахматова. Сейчас практически забыто, что одеть можно кого-то, например, ребёнка, а одежду – надеть (...) Всё дело в законе аналогии, по которому РАЗВИВАЕТСЯ язык. Мы говорим «Обувь обувается», значит, и одежда должна одеваться. Происходит звуковое и смысловое выравнивание. и в этом есть своя языковая логика. Возможно, в будущем эта разговорная норма станет и словарной».

Выделения в тексте – мои. Почему выделены именно эти слова, вы поймёте.

Я привык доверять учёным лингвистам. Они не ошибаются – проверено на практике. Тридцать лет назад, студентом, я скептически усмехался, когда в Ленинградском университете Ирина Павловна Лысакова, к которой я записался на спецкурс по социолингвистике, сказала нам, что в недалёком будущем словари отнесут «кофе» и к мужскому роду, и к среднему, а в перспективе, возможно, останется только средний. С тех пор Ирина Павловна стала доктором филологии, а средний род для «кофе» получил словарные права.

На то и социолингвистика, чтобы следить за тем, как взаимодействуют язык и общество его носителей. И при всей неуступчивости словарей, их консерватизме, невозможно не замечать, что в буфете на филфаке ЛГУ (на филфаке!) каждый третий просит «двойнОЕ кофе», а не «двойной».

Конечно, теоретики словолюбия (сиречь филологии) кругом правы. И Татьяна Викторовна права в своих наблюдениях. Вот только пугает меня это – «Я ПЕРЕСТАЮ БОРОТЬСЯ». Потому что с точки зрения письменника - практика, работающего словами, - между «кофе» и «надевать» существует большая разница. «Кофе» останется собою и в среднем роде, если его заваривать правильно (кстати, на филфаке был, пожалуй, лучший кофе; с ним мог сравниться только кофе на историческом факультете; журналистов поили плохим). А вот глагол, потеряв «правильную», исконную приставку, теряет и часть смысла, и своё место в ландшафте языка. Пример профессор привела самый подходящий: «надеть» - на что-то. Можно добавить: «вдеть» - во что-то. А есть ещё и «поддеть» - кальсоны, например :). И т.д.

Нет, разумеется, мы всё равно поймём друг друга. По контексту. Возможно, поймём. Но обычное стремление языка к экономии (вместо двух приставок хватит одной!) лишает нас... гимнастики ума, что ли?

Один мой товарищ, очень хорошо образованный человек (но не филолог) признаётся, что всякий раз на долю секунды задумывается, чтобы выбрать между «одеть» и «надеть». Однако - задумывается же! И готов задумываться дальше. И, может быть, именно поэтому он, будучи сугубым технарём, является большим почитателем не просто чтива, а литературы, словесности. Он Бунина и Набокова обожает...

Мышца, лишённая надобности в усилиях, атрофируется.

Значит ли это, что лингвистика ПЕРЕСТАЁТ БОРОТЬСЯ также с классической путаницей «оплатить проезд» - «заплатить за проезд»? Значит ли это, что лингвистика признаёт, что разнообразие аффиксов вообще русскому языку ни к чему? Что язык от них устал?

И можно ли считать, что там, где было два слова, а осталось одно, происходит РАЗВИТИЕ языка?

Дрейфовать - не тонуть

Язык – он изменчив. Ну, не как «ветер мая», допустим, и изменения происходят медленнее, чем в «сердце красавицы». Но они неизбежны. И не такой я языковой пурист, чтобы с этим спорить.

Но одно дело, когда слова, их смыслы и даже орфография дрейфуют во времени.

«Портфель» была когда-то «сафьяннАЯ» - и переродилась в «кожанЫЙ портфель». «Картофель» тоже не сразу нашёл (нашла) свой род, отголосок слышен в украинизме «картопля». И ничего.

Прилагательным «бесталанный» писатели прошлого характеризовали неудачника, которому не повезло быть осчастливленным библейским таланом, а потом оно превратилось в синоним прилагательного «бездарный».

Чуть ли не в каждой публикации на страницах «ННГ» встречается слово «наверное» - в значении «возможно, кажется, может быть». И напрасно славный топонимист и этимолог Лев Успенский, многие годы обучавший советских людей правильно говорить по-русски, возмущённо требовал в 70-х вкладывать в популярное слово изначальный смысл – «наверняка». Хотя уже тогда - «поезд уехал», уехал безвозвратно. Как уехало понимание слова «обязательный» исключительно как «предупредительный, услужливый»: великий оратор А. Кони стоял на этом насмерть, чем озадачивал К. Чуковского (эва когда это было...).

Примеров таких множество. Но заметьте: слово-то при этом оставалось в языке.

Терял он на пути, как правило, слова, больше не связанные с действительностью. Исчез предмет – исчезло слово. И то иногда оно перепрыгивало на другой предмет. Обычно – по аналогии предметов, подмеченной носителем языка.

А мы голыми ходить не собираемся. Будем и дальше что-нибудь НА себя... ну, сами выбирайте.

Аллес гемахт?

Я вовсе не спорю с Т. Шмелёвой, заметьте. Я только не вижу в ут-рате глагола «надеть» признаков РАЗВИТИЯ языка. Скорее это признак его ОСКУДЕНИЯ.

То есть – деградации.

И не важно, что речь идёт о языке разговорном. Литературная норма весьма чутка к разговорной стихии и равняется на неё. Тем более что скоро мы, видимо, вообще забудем понятие «литературная норма» - все, кроме филологов.

Я был лично знаком с человеком, выросшим в краю, где речь аборигенов была так густо пропитана диалектизмами, что его «родной» язык я понимал с большим трудом. А многое – не понимал совсем. Но на это наречие он переходил иногда, ради баловства и щегольства. В жизни же выражался безукоризненно. И научился он литературному русскому даже не в своей сельской школе (учителя тоже были местные и «университетов не кончавшие»), а – по книгам, которые читал беспрестанно. Читал и впитывал в себя эту норму. Однако сегодня люди почти ничего не читают – это горькая правда, особенно горькая для страны, которая привыкла себя считать «самой читающей». Так что разговорная норма, захлёстывающая главный поставщик сведений об окружающем мире - он же «зомбоящик» (презр.), - станет литературной быстрее, чем когда-либо. И та деградирует следом за ним.

Думая об этом, чувствуешь себя, как Савва Игнатьич из «Покров-ских ворот», у которого отбирают и шпицштихель, и больштихель, а оставить обещают колун... И «аллес гемахт!» - всё сделано.

Для молодёжи, в связи с обеднением языка, придётся пояснить: колун - это такой топор, но тупой, клинообразный, пригодный лишь для того, чтобы рассадить чурбан. Многие из вас этот инструмент, не пригодный ни для рубки брёвен в лапу, ни для ещё более тонких работ, видели или держали в руках. Да только слово стало малоупотребимо, увы.

Так вот, на фоне тупицы-колуна совсем не льстят комплименты, когда говорят: «у тебя богатый язык». Нет, конечно! Множество добрых русских слов прошли мимо меня, как и родные диалектизмы моего знакомца, между прочим - красивые и звучные. Если мой язык «богатый» - то что же делается с русскими печатными текстами вообще? И остался ли у читателя аппарат, способный воспринимать написанное Буниным?

Мы как-то публиковали смешной текст о том, как дети анализировали пушкинские строки про «бразды пушистые» и как эти «бразды» превратились у них в помесь бобров с дроздами. Текст, я так понимаю, был придуман, но придуман талантливо. Вещица – посвоевременней, нежели горьковская «Мать».

Да только всё гораздо хуже. «Бразды» и Пушкин в повседневной речи употреблял едва ли – разве что не всерьёз. И сам пушкинский ямщик, возможно, не сразу понял бы, какие такие бразды барин поминает.

Но с тех пор произошло страшное УСРЕДНЕНИЕ русского языка. Не будучи социолингвистом, имею смелость предположить, что началось всё с гибели деревни и её «индустриализации»; деревня с её богатым языком, связанным с многообразием природы, оказалась в посёлках с их монотонным и скудным существованием; а потом население посёлков хлынуло в большие города, чтобы превратить их в мегаполисы. В результате ни деревенской, ни городской речи не сохранилось. Сплошь - ПГТ да железнодорожные станции с их скверными школами и алкогольным досугом. Борьба «надетого» с «одетым», уполовинивающая лексику, и есть признак не просторечия, не народности, не малограмотности даже, а леностного УСРЕДНЕНИЯ.

Развития нет, хотя дрейф есть. А дрейфовать можно и прямиком на скалы. И – аллес гемахт?

Гонка на словарях

Обсуждал будущую тему с коллегой.

Он успокаивает: «Ничего, ты же сам всегда твердишь, что язык у нас – великий и могучий. Справится и с этими явлениями».

Не льсти ему и себе, отвечаю.

«Великий и могучий» - теперь уже приятная легенда, как и «самая читающая страна». Или вот-вот превратится в легенду.

Поговорим-ка цифрами.

До начала XX века английский и русский словари содержали при-мерно по 200 000 слов – то есть поровну. Изданный в 1934 году словарь Уэббстера содержал уже 600 000 английских слов, а самый массивный словарь советской эпохи, словарь Ушакова, в концу этого десятилетия состоял из... 80 тысяч слов.

На самом деле в распоряжении русского человека слов было больше. Имелись, безусловно, не общеупотребительные, но достаточно широко распространённые. Появились новые, советские, добросовестно зафиксированные «Ушаковым». В то же время не могли исчезнуть разом все дореволюционные слова: предмет перестал существовать, но, обращаясь к прошлому, его как-то надо было называть... Конечно, убогость словаря не означает убогости языка, особенно в тоталитарном обществе, где наука становится служанкой идеологии. Однако словари утверждают норму. То, что в норму не попало, начнёт отмирать в следующем поколении, когда строгая «училка» будет говорить ученику: «Нет такого слова!».

Кстати, ни «училки», ни «учителки» тот же «Ушаков» не зафиксировал – кроме «учительницы», он признавал только «учительшу», хотя и другие формы слова с их народной экспрессией уже существовали (сужу по возрасту носителей языка, от которых их воспринял когда-то).

Михаил Эптштейн, член Академии российской современной словесности и американский профессор теории культуры и русской литературы, говорит, что сегодня «...в подавляющем числе случаев в русском языке не хватает слов, чтобы перевести оттенки мыслей, чувств, ощущений. В английском – порядка миллиона слов, в современном русском, по данным самых полных словарей, не больше 150 тысяч».

О точности последней цифры можно поспорить: есть словари и в 160, и в 180 тысяч статей, но разрыв остаётся. И мы и дальше теряем «оттенки», идя на поводу у поселковой – маргинальной - культуры: вялой, расслабленной и стоялой уездной культуры. Которая начинает главенствовать просто в силу численного превосходства.

Несварение языка

Удивительно, но утраты не возмещаются обильными заимствованиями последних лет.

Удивительно – не то слово... Досадно, обидно, оскорбительно!

В силу разных исторических обстоятельств родной наш язык никогда не был языком-донором для соседних, в отличие от французского, немецкого и - особенно – английского. Тот же М. Эпштейн говорит, что русский язык - «импортёр».

Многие мои друзья и знакомые, люди немолодые, никак не могут смириться с «засильем англицизмов» в современной речи. Хотя это – как не соглашаться с тем, что на дворе дождит. Всё, что ты можешь - это надеть дождевик или взять зонтик, но прекратить ливень или паморок (кто-то уже полез в словарь? а слово-то – северное, новгородское) не в твоей власти.

Если бы не «импорт», в России сегодня не было бы ни одной «ло-шади» (одни «кони»), не брехали бы «собаки» (только «псы» да «псины»), мы не ходили бы по «базару» посмотреть кой-какого «товару» (и коммунисты не называли бы друг друга «товарищами»). Я уж не говорю о Петровской эпохе, разом и массово обогатившей язык.

(Кстати, не удивлюсь, если, помимо слов, в ближайшее время пе-чатные тексты наполнятся такими заимствованиями, как «смайлики» из Интернета: забавные рожицы (или их интерпретация при помощи знаков клавиатуры), передающие различные эмоции – веселье, печаль и т.д. Читатель нынче пошёл такой, что не до всякого достучишься художественными выразительными средствами. Он требует комментария: всерьёз это написано или, например, с иронией. Язык это не обогащает, но печатное слово - усиливает).

Война с заимствованиями смешна, потому что язык тут следует за историей человека: напрасный труд, позаимствовав отрасль знаний или умений, именовать новые понятия какими-то специфическими местными словами, возводить из них между народами дополнительную границу – наподобие Берлинской стены.

Но инстинктивное неприятие «англизации» можно понять. Потому что в прежние-то эпохи русский язык ОСВАИВАЛ новшества. При-ближал их к родной фонетике. Рождал собственные словоформы. И «лошадь», и большинство Петровских заимствований пополнили словарь русского языка. А нынешние в основном остаются в пределах словаря иностранных слов. Поскольку – НЕ ОСВОЕНЫ.

Процесс освоения идёт очень медленно. Слишком медленно. То есть у языка, который И.С. Тургенев научил нас считать «могучим», весьма убыло сил, потребных, чтобы переварить иноязычие.

А ферментом для переваривания, между прочим, служат как раз аффиксы – все эти приставки, суффиксы, окончания. Сдаваясь на милость «посёлка» и признавая, что между «надеть» и «одеть» нет смысловой разницы, мы уменьшаем шансы на ферментацию заимствованных слов.

К чему я призываю?

Ни к чему.

Кроме ужаса, мне нечем поделиться. Не язык формирует нашу жизнь, а наша жизнь – наш язык. Мы обедняем речь, потому что...

Придаток чужеземного

...потому что не видно резона её обогащать.

В том же интервью Т.В. Шмелёвой есть замечательное наблюдение за судьбой слова «гламур». «Оно появилось в русском языке несколько лет назад и стало всеобщим любимцем (...) Гламур как образ жизни вызвал массу критических отзывов, его пустоту разоблачали в литературе и качественной журналистике. Несмотря на критику, а возможно, как раз благодаря ей, слово на удивление быстро вошло в русский язык и обзавелось языковой роднёй. Мы насчитали около трёх десятков производных слова «гламур»: гламурный, гламурненько, огламурить»... (Добавлю от себя – и не все эти производные уже попали в наши тугодумные, медлительные толковые словари и в норму).

То есть силы у «могучего» языка ещё есть?

Есть ещё. Да вот беда: не до всякой сферы он дотягивается.

По моим наблюдениям, играли с «гламуром» интеллектуалы. И шире – «третье сословие» (то, которое отметилось не только политически, но и творчески на декабрьских протестных митингах). С «гламуром» это сословие – преимущественно офисное, конторское, связанное с бизнесом – сталкивается, так сказать, вне своей основной деятельности, а в клубах и прочих «местах досуга». А вот в профессиональной жизни пользуется в основном недопереваренными англицизмами.

Главный массив заимствований новейшего времени пришёлся – и это естественно – на экономику и политику. Точно как в Петровские времена. И то, что эти слова остаются «иностранными» и туго осваиваются, свидетельствует об общем застое в этих сферах. Мы здесь пользуемся не шпицштихелями, а колунами – простыми, как нефтяная вышка в сравнении с микросхемой.

Сразу ясно, что в этих сферах Россия остаётся, видимо, придатком остального мира. И агрессивного английского соседа заодно.

Так язык противоречит государству. Или даже сопротивляется те-кущему общественному строю...

Что с этим делать, кто сможет преодолеть печальную тенденцию – я не знаю.

Может, новое сословие?

На фото 1: Игра слов как орудие протеста (источник Газета.ру)

На фото 2, 3, 4: Старое слово и новое слово - в языке протестующих площадей

Оригинал статьи - «Новая новгородская газета», № 2 от 11 января.